Сергей Демьянов - Некромант. Такая работа (Боевая фантастика - Часть 6)

Предыдущая частьЧитать сначала...

Шестая часть

Но я не стал.

Иногда социальные инстинкты у меня просто отваливаются. Как правило, это случается, когда я злюсь, но сейчас мне было страшно. Сам не знаю почему. Не должно было мне быть страшно в компании медиума, который мне спину черт знает сколько раз прикрывал. Вот только было, и я ничего с этим не мог поделать.

В этот момент бывший четха повернулся к нам. И только тогда я понял, почему Рашид был так уверен в том, что это не человек.

Вдоль границы круга скользнула темная тень, узкая, как лезвие. Ощущение от нее было, как будто мне в морду кипятком плеснули. Я чуть не зашипел, а Рашид вывалился в коридор. И уже там принялся ругаться.

Принято считать, что знание — это сила, но на самом деле все зависит от обстоятельств. Один мудрый парень сказал, что во многих знаниях — многие печали. Может быть, он тоже был медиум.

Зря я отказался от выпивки. Она вряд ли добавила бы мне храбрости, но так я мог бы поменьше лишнего чувствовать.

Бывший четха протянул руку, и тьма скользнула в его ладонь, как будто там ей было самое место. А потом он посмотрел на меня. И вот тут я сильно пожалел, что вообще сегодня сюда заявился. На меня по-всякому раньше смотрели, но так — никогда. У него глаза были — черный шелк, влажная тьма разрытой могилы, ледяные зимние сумерки, в которых дерево легко принять за притаившегося монстра. Или наоборот, как повезет. Тьма часто скрывает в себе зло, но в этой не чувствовалось ни ненависти, ни страха. И там, за этой чернотой, скользило что-то живое.

Как тень.

Как рыба.

Я едва успел заметить это, как оно замерло и в одно движение ушло на глубину.

— Пришел вернуть пистолет? — спросил он, тут же отвернувшись, как будто испугался, что я это увидел. Приклеился взглядом к экрану, где сейчас хороший парень верхом на лошади удирал от десятка плохих парней, собирающихся убить его.

Говорят, добро сильнее зла. Может быть. Непонятно только, почему добру так часто приходится драпать?

— Старший брат оставил тебе метку, — проговорил он. — Я так и знал, что ты его заинтересуешь.

— Метку? — насторожился я.

Бывший четха, не глядя на меня, мазнул костяшками пальцев по правой скуле.

Черт, не зря мне что-то такое почудилось, когда Ворон меня приложил. Знать бы еще, чем это мне грозит. В то, что от подобных вещей польза бывает, я ни капли не верил. Бонусы кулаком по морде не заколачивают.

— Тебе стоит быть осторожным. Я думаю, он хочет узнать, если ты умрешь, — сказал он. — Он хочет узнать об этом первым.

Мне это здорово не понравилось. Мне вообще не очень нравится, когда кто-то хочет знать обо мне больше, чем я готов рассказать. Может, это и паранойя, но она не раз мне жизнь спасала.

Я сунул руку в карман, сделал шаг вперед и положил перед бывшим четха красный игрушечный пистолетик. И думал при этом только о том, как бы круг не повредить. Тот, кого я вытащил из шкуры монстра, не собирался меня убивать. Почти наверняка не собирался. Но я не знал, что он такое. И Рашид не знал.

— Внутри этот чувак значительно больше, чем снаружи, — задумчиво сказал медиум. — Не представляю, как так могло выйти, но большая часть этого парня каким-то образом проросла в Гемаланг Танах. Феномен. Удивительная человекообразная морковка — девица в темнице, а коса на улице. И, похоже, он вообще не способен находиться где-то целиком.

Он сидел на корточках на пороге комнаты и разминал в пальцах сигарету, глядя на меня.

— И это причина, чтобы держать его в круге? — спросил я.

— Он так думает, — отозвался Рашид.

И вот тут меня здорово прижало. У меня это тоже в привычку вошло — понимать, что все остальные не такие, как я. Знать, что ты способен делать ужасные вещи и что тебе действительно нравится их делать, потому что это единственное, что ты хорошо умеешь. Видеть страх в глазах тех, кто находится рядом в тот момент, когда я проявляю себя-настоящего. Притворяться изо всех сил, что ты очень похож на других людей, просто у тебя работа необычная.

Только меня кругом не удержать, вот и вся разница.

Анна-Люсия всегда была очень чуткой к переменам моего настроения, но бывший четха дал бы ей сто очков вперед. Его глаза следили за Клинтом Иствудом на экране, но я увидел, как он улыбнулся.

Неумело.

Некрасиво.

Но вполне заметно, не перепутаешь.

— Собираешься выйти против зверя? — спросил он.

— Типа того. — Я кивнул. Может быть, слишком легкомысленно. И ладно.

— Забудь.

— Не понял. — Я нахмурился. — Ты сам просил меня это сделать. И я обещал.

— Я не думал, что ты захочешь вернуть мне жизнь. Ты не был моим другом.

У меня внутри что-то перевернулось. Не буду утверждать, что это было сердце, но мне давно не было настолько не по себе. У него это «друг» прозвучало так, как будто ничего ценнее на свете просто не существовало. А я не заслуживал этого. Кто угодно, но не я.

Мне просто удалось заставить его жить. И даже не потому, что я — такой хороший парень. Я решил, что у меня может получиться, и попробовал. Ничего больше. Я даже возиться с ним дальше не собирался. У меня не такая жизнь, в которую можно приткнуть того, кто нуждается во внимании и заботе.

Я не из тех, к кому стоит привязываться. И зависеть от меня тоже стоит. Я даже кота не могу себе завести, потому что нет никаких гарантий, что у меня получится о нем позаботиться.

— Не играй в героя, Кирилл. Это плохая игра. — Бывший четха покачал головой, и тени в комнате дрогнули, потревоженные его движением.

Он знал, что я предам его. Что у меня еще куча дел есть и все они более интересны и важны, чем сесть рядом с ним и глядеть дурацкий телевизор. Он принимал это как должное, как будто иначе быть не могло. Он — незначим. Все остальное — значимо.

— Я не могу, — проговорил я, чувствуя, как на плечи мне опускается невидимая плита размером с Манхэттен. — Больше некому.

Как только я скажу Олегу, где искать нашего некроманта, он пойдет его брать. И сдохнет. Без меня — точно сдохнет. Даже если полковника Цыбулина с его летучими отрядами на помощь позовет.

— Его хозяин убьет тебя.

Он сказал это спокойно и безнадежно. Как будто всех прежних его друзей уже убили — и в этом уже нет трагедии, одна статистика. У него голос был как песок, в который рано или поздно превращаются все камни, даже самые твердые. И в этом песке змеей вилась привычка терпеть то, что нельзя вытерпеть, оставаясь человеком. Он просто констатировал факт.

Можно было подумать, что ему это вообще по фигу. Понимаете? Но это если не прислушиваться. Довольно трудно отличить равнодушие от смирения, но это очень разные вещи.

Принципиально разные.

— Перетопчется, — отозвался я. — Я из тех, кто обрезает веревку.

Мне чертовски хотелось, чтобы это была правда. Так хотелось, что он поверил. Дернул уголком рта, хмыкнул. Кивнул.

Кажется, Рашид решил, что я уже придумал, как выиграть, но это уже не очень важно было.


 

Ему пришлось ударить ее, чтобы она слушала его внимательно, потому что она опять отвлеклась.

— Подумай, что ты не сделала? — еще раз спросил он.

Он всегда был с ней терпеливым. Рита не знала, как ее такую вообще можно выносить. Другой бы выгнал ее пинками — за немытую посуду в раковине, за нестираные носки и нежелание думать. Папернов очень сильно ее любил. Она теперь быстро уставала, ничего не хотела и большую часть времени сидела в углу, уставившись в окно. С ней происходило что-то странное, но, когда она начинала жаловаться, это его злило.

Понятно почему.

Причиной всех ее жалоб была избалованность, глупость лень. И тупое нежелание следовать простым правилам.

— Я не покормила Гостя, — призналась она. — Я сейчас.

Она всегда забывала об этом, как будто забывчивость могла избавить ее от этой обязанности.

— Все нужно делать вовремя, — раздраженно сказал Папернов. — Мне все приходится за тобой переделывать! Прими лекарство и иди спать.

— Да, — ответила она, уставившись на большой палец правой ноги. С ним было что-то не так, но она не могла понять, что именно. Палец был темный и болел. Кажется, не должно болеть, если все в порядке. Или, наоборот, должно? Она не знала. Можно было спросить у Папернова, он знал, но она боялась.

Лекарство пахло кровью. Старой, гнилой кровью, вроде той, что впитывается в землю в хлеву, где зарезали свинью. Потом долго еще воняет. И овцы пугаются.


 

С точки зрения квантовой теории поля, любая частица находится в постоянном взаимодействии с полями других частиц. Она — элемент системы, в которой нет никакого «сам по себе», никакого вакуума. А потому и постоянства никакого тоже. Всякий наблюдатель изменяет характеристики наблюдаемого объекта.

Шредингер придумал кота в черном ящике — и тем продемонстрировал, что законы микромира на макромир распространиться не могут. В каждый момент времени кот либо жив, либо мертв.

Не одновременно.

Вот только он ошибался. Никто не живет в вакууме. Может быть с людьми это не настолько очевидно, как с частицами, но когда мы говорим, что со временем люди меняются, мы ведь не возрастные изменения имеем в виду. Во всяком случае не только их.

В любой из моментов своей жизни человек — часть истории, которая с ним происходит. Люди, которые сталкиваются с ним, события, обстоятельства — все это заставляет его меняться.

Умирание — только одна из ступенек этой лестницы, бывает, что не самая важная.

— Здесь нет более короткой дороги? — спросила Марька.

На меня она не смотрела. Нервничала. Скользила взглядом по шелку зимних сумерек, как будто ждала, что из любой подворотни, из-за любого угла может выскочить чудовище. Не думаю, что она действительно этого опасалась. Никто не гадит там, где живет. Даже монстры.

— Наверняка есть, — отозвался я. — Но я ее не знаю. Мы шли дворами. Было тепло, здорово теплее, чем вчера, и снег чавкал у нас под ногами. Новый год в грязи и мелком дожде — не самая приятная вещь, но с людьми часто происходят и более неприятные вещи. Я все равно не собирался его отмечать.

Иногда нам приходилось протискиваться между запаркованными машинами, иногда — лезть через дыру в заборе, за неимением калитки. Катарина не выбирала дорогу, когда следовала за Ником, а я руководствовался ее воспоминаниями. У меня больше ничего не было.

Ветер наполнял пустые дворы шорохом и скрипом. Было раннее утро. Настолько раннее, что я до сих пор понять не мог, почему я тут не один топаю. Было бы логично оставить меня разгребать мои проблемы, но Рашид позвонил Лизе, Максу и Марьке, а через полтора часа они все были на проспекте Мира. Он просто сказал: «Кир собирается обокрасть одного нехорошего парня, и я намерен ему помочь, потому что в одиночку он там убьется. Мы сейчас перекусим и двинемся. Где встречаемся?»

Лизу он вообще разбудил. Она спустила на него собак, а потом растолкала мужа, отправила его греть машину, оделась и поехала на другой конец Москвы.

Только затем, чтобы выручить одного идиота.

— Здесь, — сказал я.

И поднял голову, чтобы найти окно, из которого я совсем недавно смотрел глазами Ника. Пентхаус.

Чего мне не хотелось, так это подниматься туда. Серьезно, и на улице ощущений вполне хватало. Рашид тоже это чувствовал, по лицу было видно, но держался молодцом. Морщился, но даже к бутылке ни разу не приложился.

Некоторые операции не стоит проводить под наркозом.

Вот только я никогда не умел контролировать себя так хорошо, как он. Я знал, что ждет меня там, внутри, притаившееся под деревянными панелями и за дверями лифтов. Оно сочилось сквозь щели, оно выступало на коже этого дома, как кровь.

— Его тут нет. — Рашид принюхался, передернулся — так кошка стряхивает воду с шерсти. — Уйма слабых следов, какая-то старая кровь… Может быть, страх. Нет. Не знаю, что это. Но никакого чудовища.

— Мы на это и рассчитывали, разве не так? — нервно уточнила Лиза. — Страшного парня не будет, а мы просто на всякий случай компанию составим. Последим, чтобы ничего не случилось.

Я стоял перед подъездом и не мог заставить себя двигаться. Может быть, Ник и не делал здесь ничего особенного. Может быть, все дело было в том, что меня покусал вампир. Когда травишься, потом некоторое время остро реагируешь на запахи. У вампирской заразы последствия сходные. Но ощущение у меня было — как будто мордой в дерьмо макнули.

Есть одна вещь, которую вы должны знать про меня. Я не консерватор. И я не против поиска новых, более эффективных решений старых задач. Не мое дело — осуждать того, кто пытается разобраться со своими способностями и развить их.

Но если все твои эксперименты заканчиваются тем, что кто-то умирает или теряет свою свободу, может, ты не тем занимаешься?

Я хотел бы сказать это Нику. Только он вряд ли стал бы меня слушать. Некоторым, чтобы зарваться, достаточно того, что у них все получается, и никто не может наказать их. Они думают, что так будет всегда.

Помните, что я говорил про кота Шредингера и постоянство. Никакого «всегда» не бывает. Это фикция. Иллюзия. Утешительная погремушка для тех, кому не хватает смелости заглянуть немножко дальше, чем нужно, чтобы хапнуть прямо сейчас.

Проблема в том, что у нас не было времени ждать, пока все изменится.

— Ладно, — сказал я. — Погнали.

Над дверью подъезда висела камера, из дешевых, но вполне приличная. Я бы такую же себе поставил, если бы не был уверен, что ее сопрут через пятнадцать минут после вывешивания. Но я не в таком доме живу. Спасибо, хоть пропускного пункта на входе во двор не наблюдалось.

— У тебя есть план, как попасть внутрь? — спросил Макс. — Костюм Деда Мороза или что-нибудь посмешнее?

— Да. — Я кивнул. — Я как раз хотел…

В этот момент домофон запищал. Дверь открылась — пасть мертвой рыбы, из которой несет гнилью и стоячей водой.

— Скажи мне, что твой план не на этом строился, — очень ровным голосом произнесла Лиза. — Кир?

В темном проеме стояла Анна-Люсия. И улыбалась. Не как-нибудь хищно, как она всегда это делает, когда ей что-то не нравится. Ей просто было весело.

— Ты всегда знал, куда можно пригласить девушку, чтобы ей не стало скучно, малыш, — сказала она. — Что встали? Заходите. Большому страшному монстру неожиданно приспичило рвануть на охоту. Удивительно вовремя, правда?

Есть причина, по которой все нормальные люди, практикующие ритуальную магию, ставят круг перед тем, как связываться с кем-то из Гемаланг Танах. Никто не хочет, чтобы капризный и вздорный дух сжег твой дом, промыл мозги твоей маме, а потом изнасиловал твоих соседей — просто для того, чтобы сбросить накопившееся раздражение.

Я не говорю, что он это непременно сделает.

Может быть, и нет.

Только вокруг Люс никакого круга, понятное дело, не было. Внутри его границ она не смогла бы заморочить Нику голову так, чтобы он убрался из квартиры — и ничего не заподозрил.

Парень-консьерж, невзрачный лохматый таджик в сером свитере и затасканных джинсах, крепко спал, обнявшись с маленьким телевизором. Я проверил — он дышал и пульс был ровным.

Не то чтобы я не доверял Люс…

Хотя — да, не доверял. У нее всегда было своеобразное чувство юмора. А тормозов не было. Не у всех девушек они есть.

От цветов в кадках, расставленных по всем углам подъезда, пахло землей. Надежный, спокойный запах. И Рашид сказал, что все тихо. Он бы ведь почувствовал, если бы тут было что-то опасное, правда? Он всегда такие вещи чувствует.

Не было никакой причины для того, чтобы меня трясло. Может быть, я просто слишком хорошо помнил, как меня тут поймали.

Так часто бывает.

Лиза вон тоже старалась держаться подальше от Анны-Люсии. У нее были основания не доверять таким, как она.

— Я тут останусь, — буркнула она. — Отсигналю, если кто пойдет.

Мне стоило предупредить ее, с кем придется работать в одной команде.

— Спасибо, — сказал я. — Только…

— Мы с тобой потом это обсудим, — оборвала она меня.

«Потом» — хорошее слово. Почти такое же хорошее, как «в другой раз». Я предпочел бы вообще обойтись без этого разговора, но можно было не надеяться, что Лиза об этом забудет. Однажды ей пришлось сидеть у постели одного способного, но не очень умного парня, сунувшегося в Гемаланг Танах без страховки.

Кого-то вроде меня, но не такого везучего. На подростках все заживает лучше, чем на взрослых, но ему пришлось месяц отваляться в ожоговом отделении. Среди родственников Анны-Люсии есть много тех, кто считает, что боль — это забавно. Трудно нормально относиться к крокодилам, если один из них отгрыз ногу твоему хорошему приятелю.

Но бывают ситуации, когда без крокодила не обойтись.

— Не нужно тебе меня бояться, — мягко сказала Люс, делая шаг в ее сторону. Маленький, почти микроскопический.

— Я не боюсь, — бросила Лиза. Но руку на рукоять своей заточенной железки все же положила. Ей так спокойнее было.

— Боишься. Но совершенно напрасно. Я связана обещанием, и к тому же ты не тот человек, которого мне могло бы захотеться убить.

— Думаешь, я за себя волнуюсь? — Лиза улыбнулась — вот так улыбаются перед тем, как воткнуть кол в грудь спящего вампира. — У людей принято, знаешь ли, беспокоиться о своих близких, которые вляпались.

Мне здорово не понравилось, как она это сказала. У нас не та ситуация была, чтобы стоять на лестнице и выяснять отношения. Это если не считать, что я всегда этого терпеть не мог.

— Так, — я сунулся между ними, — потом — это значит «не сейчас».

— Извини, малыш. Один момент — и я вся твоя, — без тени раскаяния сказала Анна-Люсия, продолжая сверлить Лизу взглядом. — У нас тоже это принято, детка. Только вот незадача, близких у нас значительно меньше, чем у вас.

В подъезде стало так тихо, что я услышал, как шумит кондиционер этажом выше.

Я знаю кое-кого, кто считает меня толстокожей скотиной, не способной разглядеть чужие чувства, даже подсунутые прямо мне под нос. Жаль, что на самом деле это не так. В этом случае мне было бы гораздо проще жить.

— Ладно. — Лиза неловко пожала плечами. — Там посмотрим.

И тут наверху что-то грохнуло. Свет от лампочки в потолке дрогнул и сделался тусклым. Потянуло гарью и железной окалиной. Люс вцепилась в мою руку, как будто это придавало ей уверенности. Ладонь у нее была ледяная, а глаза наливались чернотой — неостановимо, медленно. Я знал, что это значит, хотя раньше не видел.

Страх.

Он рос, как горькая паутина под тонкими ловкими лапами, касался лица, стекал под ноги. У меня пальцы заледенели. И под кожей, очень близко к поверхности, зашевелилось что-то, чему не следовало шевелиться. Вовсе не потому, что я терпеть не мог позволять страху управлять мной.

Просто у человека нет мышц, подходящих для этого.

— Двигаем наверх, — бросил я.

— По лестнице, — уточнил Рашид, недоверчиво покосившись в сторону лифта.

Не знаю, чем он ему не понравился, но спорить я не стал. Пробежка в десять этажей нас не убьет, а вот если мы застрянем в железной коробке, это может плохо обернуться.

— Чокнутые, — сказала Анна-Люсия, и голос у нее был как наждачка. — Вы все тут чокнутые.

Обалдеть. Кажется, я это совсем недавно уже слышал. Только в прошлый раз мне это сказал человек, нормальный офисный работник. И самое ужасное, что с ним случалось до этого в жизни, — задержка зарплаты.

У меня на душе отчетливо заскреблись кошки. А им обычно виднее, что именно следует зацарапывать.

Если тот, кто способен откусить голову большинству чудовищ, с которыми только может столкнуться человек, говорит, что ты сильно рискуешь, — это же паршивый прогноз?


 

Дверь была открыта.

Не распахнута. Приоткрыта, как бывает, когда кто-то забывает ее запереть. Из щели тянуло сквозняком, и я остановился. В Москве двери не принято так оставлять. Это знак, даже если других признаков, вроде крови на лестничной площадке, не видно.

Мне стало бы не по себе, даже будь я «глухарем».

— А вот и наши неприятности, — процедил Рашид.

Да уж, спасибо, капитан Очевидность. Макс молча перехватил ружье поудобнее. Вообще-то стрельбы нам следовало избежать, но всегда лучше разбираться с представителями правоохранительных органов потом, чем дать себя убить какой-нибудь твари. Я здорово сомневался, что здесь есть что-то, что можно просто застрелить, но остановить, — это Макс умел. Z-15 PROFF — не самая любимая его пушка, но на нее встает глушитель. И она более чем годится для того, чтобы превратить кого-нибудь в фарш, не слишком тревожа соседей. В этот раз он прихватил свой особенный боезапас, пули типа hollow point, раскрывающиеся при попадании в цель, как цветок. И выдержанные в святой воде пополам с солью.

Церковное благословение — для усиления эффекта.

Соль — для изгнания.

Было бы просто отлично, если бы я придумал, как включить в эту формулу воздух границы между мирами, но там не льют пули. А даже если бы лили — как бы я их вытащил?

Я снова подумал о маленьком красном пистолетике и парня, которому он принадлежал.

— Это ловушка, — сказала Марька.

— Значит, нам придется разнести ее к чертовой матери. — Макс пожал плечами. — Всего делов-то. Можно подумать, что мы в первый раз это делаем.

Храбриться — это хорошо. Намного лучше, чем разворачиваться и давать деру. Особенно тогда, когда за спиной Москва и отступать некуда. У нас, правда, и впереди тоже была Москва.

И слева.

И справа тоже.

Сплошная Москва повсюду, никакого просвета. Но это то же самое, если не хуже.

— Ладно, — сказал я. — Пошли, что ли. Если что, я позвоню Олегу и он нас вытащит.

Никто не сказал, что внутри нас обязательно должен ждать труп, о котором уже кто-нибудь куда-нибудь отсигналил. Или монстр, такой, с которым у нас не получится справиться. Слов нет, как я за это был ребятам признателен.

Внутри было так холодно, как будто кто-то открыл все окна, но даже сквозняк не смог ничего сделать с густым ароматом вербены, пропитавшим всю квартиру. Вербены и ландыша. Некоторые считают, что в цветах нет зла, а потому с и помощью нельзя никому навредить. Конечно, если у вас нет аллергии.

Вербена и ландыш — это для любви. Вот только «любовь» — это не синоним «безопасности». Совсем не синоним. Может быть, во мне действительно слишком мало доверия и это мешает мне видеть хорошие стороны многих вещей, с которыми я сталкиваюсь. Зато я вовремя вижу плохие.

Этот запах означал, что Ник выбрал самый простой способ держать при себе медиума, который был ему нужен. Самый простой — и самый мерзкий.

В эксперименте Скинера крысы умирали от истощения, чувствуя себя счастливыми. Это я к тому, что счастье не спасает от смерти. Ни крысу, ни человека — никого. Иногда любовь, может защитить от зла. Но что, если тот, кого ты любишь и есть зло?

И что, если любовь для него — ресурс, такой же, как деньги, время… Не знаю, что еще. Любая вещь, которую можно вложить в достижение своих целей.

Анна-Люсия вихрем промчалась по коридору, очень светлому и просторному. Никаких вешалок, никаких обувных полочек. Только зеркало на стене, здоровенное, как озеро. Разве что кувшинок не хватало. И уточек. Четыре двери, пятая на кухню. Дубовая, с овальным глазом матового стекла посередине.

Вот туда-то я и двинулся, сразу за Люс. Она всегда знала, в какой части мышеловки лежит сыр. И главное, как его вытащить оттуда, не потревожив спусковой механизм. Во всякое случае, я очень надеялся, что она и сейчас это знала.

За моей спиной Рашид открывал двери, чтобы Макс и Марька могли проверить, не прячется ли за ними что-нибудь такое, что могло бы откусить нам головы, когда мы расслабимся. Но там было пусто.

Ни мертвецов, ни чудовищ, охраняющих сокровища некроманта.

Марька была права. Это чертовски напоминало ловушку.

Я вошел в кухню, оставляя на бежевой плитке грязные следы и следующую минуту забыл, как дышать, потому что прямо на полу возле огромного серого холодильника лежал человек, которого я не надеялся когда-нибудь снова увидеть.

Коленями — к подбородку, сложенные ладошки подсунуты под правую щеку. И нос красный, распухший, как будто недавно плакала. Волосы у Марго до сих пор были такие же рыжие, как я помнил.

Если это действительно была ловушка на меня, то против того, кто ее устроил, у меня никаких шансов не было. Дурацкая идея — играть против того, кто способен все твои ходы просчитать заранее.

Он знал, что я от него не отстану, приманку приготовил соответствующую.

— Кир? Что ты здесь делаешь? — спросила Марго.

Тут еще куча народу была, кроме меня, а она это так сказала, будто я один. Или как будто к ней в квартиру каждый день какие-нибудь незнакомые люди заваливались, только я ни разу не приходил почему-то. Дурак какой, в самом деле.

— Не поверишь, по делу зашел, — сказал я. — Даже подумать не мог, что ты тут живешь.

Это прозвучало так, как и должно было прозвучать. Жутко глупо. Но я и раньше в ее присутствии глупости говорил. Марго осторожно села, стараясь не беспокоить спину. И что-то странное было в том, как дернулась ткань на ее плечах, когда она поднималась. Я, наверное, не понял бы, в чем дело, если бы не запах.

У нее футболка к спине присохла.

Так бывает, когда надеваешь ее прямо на рассеченную кожу и носишь так долго, что ранки перестают кровоточить.

— Что с тобой? — спросил я, опускаясь рядом с ней на корточки. Ловушка? Почти наверняка. Но я сюда не один пришел. И если я не ожидал, что найдется, кому прикрывать мою спину, мой враг тоже вряд ли мог этого ожидать.

Ее правая ладонь, покрытая белыми ниточками шрамов, метнулась прикрыть ступню с неестественно вывернутым и опухшим большим пальцем. Не дать мне увидеть это. Но я увидел.

Есть вещи, которые нельзя делать ни с какими людьми. Когда их делают с теми, кого ты знаешь, это в сто раз хуже выглядит.

— Я ужасно рада тебя видеть. — Марго улыбнулась. Так будто давно отвыкла это делать. — Ты даже не представляешь, как ужасно.

Я не верю в чудеса.

Иногда с нами происходят вещи, выходящие за предел привычной логики. Во всяком случае, нам кажется, что они выходят. Но это только потому, что мы не знаем причин по которым они происходят. Я знаю людей, которые считают чудом возможность поговорить с тем, кто уже умер. Но это большее чудо, чем способность в одиночку сыграть «полет шмеля» на бас-гитаре.

Я видел чувака, который это делает. Он из Нью-Йорка, его зовут Джоуи Ди Майо, и вы, разумеется, знаете, о ком я говорю. Его все знают, и его существование не зависит от того, верите вы в него или нет.

Если человек умеет делать то, чего не умеют другие, это и есть чудо. Как правило, это производное таланта и тренинга.

Но то, что я отправился на дракона, а нашел принцессу, было чудом. Или ловушкой.

Не то чтобы мне хотелось так думать, но я как-то уже привык к тому, что, если со мной случается что-то хорошее, потом меня непременно пытаются убить. Наверное, у меня плохая карма.

Я стоял посреди белой кухни некроманта-маньяка, уставившись на девушку, которую тыщу лет назад так и не осмелился пригласить в кино, и улыбался.

Она помнила, кто я такой. Охренеть можно.

— Чисто. — Макс вошел в кухню боком, привычно придерживая карабин левой рукой.

За окном светлело, и было слышно, как шкрябают лопатами по асфальту дворники, убирая снег. С того места, где я сидел, даже верхушки тополей нельзя было увидеть, а звук — поди ж ты! — замечательно доносился.

— Так не бывает, Кир, — негромко сказала Марька. — Никакое чудовище не оставляет открытыми ворота своей крепости.

Кто бы спорил.

— Там… открыто? — переспросила Марго, как будто только теперь заметив, что мы тут не одни.

— Нараспашку, — подтвердила Марька, уставившись на нее с пугающей внимательностью. Так энтомолог смотрит на ядовитое насекомое, которого нет в его коллекции.

Никогда не думал, что с живыми людьми такое может случиться. Только что Марго безмятежно глядела на меня снизу. Улыбалась даже.

И будто кто-то занавеску задернул. Выражение лица, — все было совсем таким же, как раньше. Вот только Марго там уже не было.

— Я забыла закрыть дверь, — сказала она. Голос ровный, спокойный, доброжелательный. Я раньше такое только у мертвых видел — внутри такой страх, что пробки перегорают, а снаружи как будто и нет ничего. — Папернов меня убьет.

И в этой последней фразе было столько безнадежности, что я вздрогнул. Рашид едва успел перехватить ее, когда она метнулась к двери. Марго забилась в его руках, пытаясь вырваться, но это и для меня оказалось бы нетривиальной задачей. Рашид худой, жилистый, и выглядит совсем не опасно, но выкрутиться из его хвата даже Максу обычно не удается.

Анна-Люсия скользнула к ним — шелковая тень, безмолвная и темная, как смерть. Обняла обоих, прижалась всем телом, врылась пальцами в волосы Марго. Рашид скрипнул зубами, но отстраниться не попытался. У него на лице написано было, что он предпочел бы сейчас оказаться где угодно, только не на своем месте, но он даже не дернулся. Можно было решить, что это признак его веры в мое умение составлять договоры, но, скорее, у него был какой-нибудь кукиш в кармане.

Он не из тех, кто верит.

Того, у кого нет ничего, кроме веры, слишком легко убить. Может, после этого он и отправится в какой-нибудь особый рай, созданный для тех, кто не привык подстраховываться. Не знаю. Возможно.

Но у нас тут еще полно работы было, которую никто за нас делать не станет.

Некоторые думают, что выходцы из Гемаланг Танах не причинят им вреда, если связать их договором. В принципе это правильно. Проблема в том, что в любом договоре можно найти и слабое место. А вред — понятие субъективное.

— Все хорошо, детка, — шептала Анна-Люсия медленно обвисающей на руках у Рашида Марго. — Все хорошо, мы с тобой, больше никто тебя не обидит. Не нужно тебе никуда бежать, мама спасет тебя.

Мне наверняка это просто почудилось.

Наверняка.

Но на мгновение я услышал в ее голосе те же нотки, что у Рамоны Сангре. Доверие. Безопасность. Возьми, детка, большой сладкий кусок и сделай за это так, как мне нужно, чтобы ты сделал. Не скажу, что мне стало нестерпимо стыдно. Я не самый правильный человек из всех, кого вы встречали. Правда.

Но тряхнуло меня вполне ощутимо. Хорошие парни не используют нечестные приемы. Во всяком случае, очень стараются не использовать.

— Прекрати, — сказал я.

— Почему? Это же помогло, — возразила Анна-Люсия, но руки убрала и отступила к окну.

Рашид расслабился, как только она перестала к нему прикасаться. Он чертовски храбрый парень. Гораздо более храбрый, чем я сам. Но это вовсе не значит, что он ничего не боится. Люс одним движением могла бы ему шею свернуть, если бы захотела. И у него не было уверенности в том, что она не захочет.

По большому счету у меня ее тоже не было. Я Люс слишком хорошо знал. Давить свои инстинкты, поступать, как нужно, а не как хочется, — это все не про нее было. Она могла решить что будет хорошей. Но вот придерживаться этого решения долго она никогда не умела.

Не потому, что в ней было зло.

Во всех нас оно есть. Просто никто не может вытащить, из себя кусок собственного внутреннего закона и запихнуть в другое существо, не имеющее его. Зато хранящее внутри себя огненную бездну эмоций, с которой не всегда получается справиться.

— Я слышу в ней мертвую кровь. — Люс поморщилась. Она опасна. Ее кровник чует страх, который льется из нее. И она не контролирует себя, малыш. Это хуже, чем бомба. Знаешь, если ты хочешь побыть Ланселотом, это можно устроить, и не позволяя ей тебя убить.

Я бы возразил, потому что она чушь какую-то пронесла, что поняла что-то такое особенное про мои мотивы. Вот честно — возразил бы, хотя спорить с Люс обычно себе дороже. Она злится, когда оказывается не права. Комплекс Ланселота — это для меня слишком роскошно. Тут ведь совсем в другом дело было. Я не мог оставить Марго здесь по куче разных причин. Хотя бы потому, что она была нужна Нику. И позволить Люс заворожить ее тоже не мог, потому что некоторые средства никакая цель оправдать не в состоянии.

Понимаете? Существует очень мало вещей, которые были бы хуже, чем заставлять кого-то силой поверить в то, что ты несешь им добро и безопасность. Некоторые думают, что это ужасно, когда у тебя крадут деньги или документы. Можно украсть свободу или жизнь, но когда у тебя крадут волю — вот это по-настоящему плохо.

По большому счету это единственное, что действительно принадлежит человеку. Утратив все остальное, ты все равно останешься собой.

Но я не успел.

За стеной хрустнуло — с таким звуком кость ломают.

А Марго подняла голову. Глаза у нее были абсолютно черными. У людей не бывает таких глаз, это биологически невозможно. Значило ли это, что она — не человек?

— Пожалуйста, — сказала она. — Пожалуйста, сделай, как он говорит. Он ведь простит меня, правда?

Он?

Сдается мне, Марго не кого-то из нас имела в виду. Стоп! Она же называла фамилию…

Я даже почти успел вспомнить, какую именно, когда это случилось.

Как правило, во время вызова сила нарастает медленно. Сначала ты чувствуешь что-то неуловимое, как будто ветер изменился и теперь касается тебя не там, где раньше. И, может быть, пахнет иначе. Потом давление усиливается, плавно, почти незаметно. Иногда ты успеваешь поймать привкус железа на губах прежде, чем граница прорвется и в дыру хлынет то, чему на самом деле не следует здесь находиться.

Но тут по-другому вышло. Граница просто исчезла под натиском того, кто хотел ворваться сюда и наконец получил разрешение. Это было как тропический дождь, как лавина, как темный провал в земле, такой глубокий, что твое падение в него почти бесконечно. Там, внизу, меня ждали гнилые листья и острые колья с мертвыми животными, нанизанными на них, как бабочки.

Я падал. А сквозь меня текла темная река, чьи воды пахли дымом и кровью.

Круг мог бы сдержать этот поток, но Марго не поставила круга. Не знаю, умела ли она вообще это делать. Я о ней сегодняшней, если подумать, ничего не знал. Ну кроме того, что она была медиумом, в напарниках у нее ходило кровожадное чудовище, а сама она принадлежала парню, с которым я на одном поле бы не сел. Паршивый расклад.

Рашид отшвырнул ее, как куклу, и бросился к выходу.

— Уходим, — рявкнул он.

Ха! Может быть, он и мог это сделать, но у меня ничего бы не вышло. Чужая сила ползла по моей коже, как живое покрывало из личинок и гусениц. Я не мог пошевелиться, завороженно глядя на то, как в огромной белой кухне проявляется Зверь. Это дико странно выглядело. Рассвет. Пара белых чашек на столе. Хромированная кофемашина с засыпанными в нее зернами — на подоконнике. И клыкастая, мохнатая тварь, с каждым мгновением обретающая реальность.

Зверь лепил себя из воздуха, из блеклого утреннего света, из прозрачных теней, лежавших на стенах. Неповоротливая призрачная туша билась в припадке, сметая на пол все вокруг. Чашки жалобно зазвенели, сахар из сахарницы оказался на полу вперемешку с осколками, контейнер для кофе треснул.

Вот почему я всегда прибираюсь на кухне прежде, чем приглашать к себе незнакомого монстра, хотя я не великий охотник наводить порядок. Не все такие аккуратные, как Эшу.

— Надо было прикончить ее до того, как она позвала его.

Анна-Люсия забилась в угол, уставившись на Зверя. Для того чтобы выбраться из кухни, ей пришлось бы пройти сквозь него.

— Даже думать забудь, — сказал я, безуспешно пытаясь вернуть контроль над собственными конечностями. Я влип в бурлящую здесь силу, как муравей в мед. Хреновая ситуация. Но хотя бы говорить я мог, и то хлеб. — Я не убиваю людей.

— Конечно, гораздо этичнее позволить им убить тебя! — съязвила Люс.

— Никто меня не убьет, не говори ерунды, — сказал я с уверенностью, которой не чувствовал. — Ты должна пообещать мне кое-что.

— Вся к твоим услугам, малыш. — Люс сверкнула глазами. — Как только мы оба выберемся из той задницы, в которую нас засунула твоя гребаная этичность.

Похоже, ее это словечко здорово бесило. Запомню на будущее. Будем надеяться, что это будущее у меня все еще есть.

— Ты вытащишь ее отсюда, — сказал я. — Буду тебе должен.

— Пустые слова. — Люс хмыкнула. — Я столько раз тебе жизнь спасала, что ты и так до самой смерти будешь мне обязан.

— Все, что ты хочешь, — продолжил я, сделав вид, что не обратил внимания на ее слова. — Я сделаю для тебя взамен любую вещь, которую ты попросишь. Одну вещь. Любую.

— Ты так уверен, что у тебя есть что-то нужное мне, малыш? — спросила она.

Черт, как это прозвучало!

На одно мгновение мир вокруг меня перестал существовать. Люс, я и окно, в которое лился холодный зимний свет, — вот что осталось. Она смотрела на меня так, что понятно было — сделает. Теперь — сделает. Иногда я ошибаюсь насчет того, как ко мне собеседник относится, но не в этот раз.

— Я ни в чем не уверен, Люс, — сказал я. — Но мне очень надо, чтобы ты ее вытащила из всего этого. Ник пользуется ею как вещью, и — ты же сама видишь — связь с таким сильным духом убивает ее. К тому же… никто не должен такое терпеть. И только у тебя достаточно сил, чтобы это провернуть.

Спасибо, я знаю, что это было низко — пользоваться ее привязанностью ко мне, чтобы заставить сделать то, что мне нужно. Проблема в том, что у Анны-Люсии, кроме эмоций, вообще больше ничего не было, за что ее можно было зацепить. У тех, кто живет в Гемаланг Танах, нет привычки поступать правильно, в соответствии с моральными нормами. Марго ей не нравилась — и это была достаточная причина, чтобы позволить ей умереть.

— Она так тебе дорога? — спросила Люс.

— Нет. Мне так дороги мои принципы.

— Хорошо. — Люс кивнула, перевела взгляд на скорчившуюся возле холодильника Марго. — Но ты очень будешь мне обязан, малыш. Это слишком дорого мне обойдется, чтобы я забыла об оплате.

— Ты там застрял, что ли, Кир? — Макс влетел обратно в кухню, как камень. Интересно. На него эта дрянь не действовала. И на Рашида. И на Марьку. Впору было гордиться тем, что на меня тут персональный капкан расставили.

Вот выберусь — и сразу начну. Гордиться в смысле.

— Застрял, — признался я.

Не церемонясь, Макс вытолкнул меня в коридор, и я почувствовал, что снова могу двигаться. Сила никуда не делась, она искрила вокруг меня, как будто воздух был наэлектризован. У меня даже в ушах звенело, так ее было много. Но шевелиться — это было просто отлично.

Зверь взревел, долбанулся в стену, смахнув одну из полок. Зазвенели болты, выдранные с мясом. Краем глаза я заметил, как Анна-Люсия скользнула к выходу, воспользовавшись удачным моментом. Замерла. Развернулась. И, схватив Марго за футболку, выволокла ее наружу. Та не вскрикнула, не дернулась, хотя мало приятного в том, что кто-то отдирает от твоей спины намертво присохшую окровавленную ткань.

— Не дай себя убить, малыш, — сказала Анна-Люсия. — Я сделаю для этой все, что нужно, чтобы она была в порядке. И я не причиню ей вреда — в твоем понимании. Только не дай себя убить.

И метнулась прочь по коридору, к лестнице. Не знаю, как она собиралась тащить Марго по городу, но об этом пока можно было не думать. Люс сама сформулировала свое обещание так, что я мог быть спокоен за Марго. Я точно не справился бы лучше.

У тех, кто родился в Гемаланг Танах, много недостатков, но они не нарушают договоров. Ни разу такого не было. Люди в этом плане куда менее надежны.

Дверные петли лопнули с таким хрустом, словно что-то раздавило их. Дверь вылетела и впечаталась верхним углом в стену, оставив след, но стекло уцелело. Макс дважды выстрелил в темную лохматую тварь, замершую на пороге кухни, прикрывая нас. Не сказать чтобы это сильно ей повредило, по подарило нам лишние полминуты. Звук был, как будто шина автомобильная лопнула. Вообще-то использование глушителя снижает начальную скорость пули, а значит, и энергию выстрела, но, если приходится работать в жилом доме, где люди спят, без него не обойтись.

Некоторые ученые считают, что теоретически человек может бежать со скоростью шестьдесят пять километров в час. Кажется, мы сумели подтвердить это практикой.

— Эту тварь вообще можно убить? — деловито спросила Марька, когда мы оказались на лестнице. Лифт ни мне, ни Рашиду все еще не казался годным средством передвижения.

— Можно, — на бегу подтвердил я. — Но не нашими средствами. Я мог бы попробовать изгнать ее, но…

И в этот момент Зверь меня учуял. Я услышал его радость — она разлилась, как масло по поверхности воды. Что это значило? Все довольно очевидно. Кто-то натравливал его на меня, как собаку. И я даже знал, кто это был. Видимо, я Нику здорово не понравился. Даже отсюда, с пятого этажа, были слышно, как Зверь бьется во входную дверь квартиры изнутри. Кто из нас умудрился ее захлопнуть, когда мы удирали? Не помню.

Ник заговорил ее, но надолго бы этого не хватило. Он ритуалы чистенько проводил, аккуратнее, чем я, но Зверя мог бы остановить разве что грамотный круг, поставленный до вызова. Не дурацкий охранный заговор. Металл скулил и визжал, выгибаясь под ударами. Или, может быть, это Зверь плакал, раз за разом ударяясь тяжелым телом в стену из слов и линий. Я остановился. И обернулся.

— Что ты задумал? — спросила Марька, останавливаясь тоже. И перезаряжая на всякий случай свою помповуху. Лишних предосторожностей не бывает. Даже самые дурацкие из них порой помогают тебе выиграть пару минут. Десяток попаданий из SPAS-12 Зверя не убьют, но почти гарантированно задержат.

Чую, нашумим мы здесь все-таки.

— Вернусь, пожалуй, — сказал я. — Посмотрю, может, можно его прогнать.

— Я тебя прикрою, — сообщила Марька.

Она не обязана была это делать. Я — тоже. Только вот больше не на кого было это свалить. Когда эта тварь справится с дверью и не найдет за ней нас, она взбесится. Я имею в виду, еще больше взбесится.

Марька остановилась справа, у самой стены, чтобы не задеть меня локтем, если придется стрелять. Я встал прямо перед дверью, шагах в пяти, и закрыл глаза, чтобы мысленно нарисовать вокруг себя круг, такой большой, какой только смогу. Сосредоточился. Представил себе зеркало, висящее у Ника в коридоре. Удачно все-таки, что он его повесил. А потом пририсовал к этой картинке второе — маленькое, прямо напротив. Так, чтобы получился зеркальный коридор.

По-хорошему следовало бы и в реальности его туда повесить, но внутрь квартиры я бы сейчас ни за какие коврижки не сунулся. Ритуальная магия — отличная вещь, но только тогда, когда тебя никто не пытается убить прямо сейчас и есть время расставить все нужные ингредиенты по местам. Мысленный фотошоп — плохая замена, но лучше чем ничего.

Во всяком случае, я надеялся, что лучше.

— Изгоняю тебя, — произнес я.

Может быть, в этом доме не очень хорошие люди жили. Может, они воровали из бюджета и проводили закрытые тендеры. И почти наверняка изменяли друг другу, врали, пили и ругались. У всех есть свои недостатки.

Но эти люди пока еще были живыми. Если бы я просто ушел, Зверь почти наверняка убил бы их.

У меня нет белого пальто и белой шляпы. У меня нет бритвенного тазика на голове, коня и дурацкой бороды клинышком. И зовут меня не Дон Кихот. Просто мне чертовски не хотелось взваливать на себя еще и чувство вины за то, что я не вмешался.

— Изгоняю тебя, — повторил я, ощущая кровь на губах и глухую пульсацию того, что заменяло Зверю сердце.

Разумеется, это не сработало. Не могло сработать, хотя бы потому, что я не знал его имени. Но я привлек его внимание. Он замер на мгновение по ту сторону двери, а потом принялся долбиться в нее с удвоенной силой.

Металл затрещал и лопнул. Трещина прорезала дверь от выгнутой середины до самого верха.

— Я изгоняю тебя не по праву призвавшего, — сказал я. Отчетливо. Медленно. Он должен был почувствовать, что я не боюсь. Что я не из тех, кому следует его бояться. — Но волей и властью отмеченного Вороном.

Если верить источникам, христианские священники использовали для изгнания формулу «волей пославшего меня», и довольно успешно, но я предпочел эту. Обычно я стараюсь быть честным, насколько это возможно. Бог не поручал мне вышвыривать вон эту тварь. Ворон — тоже. Но он отметил меня так, что это даже вывший четха разглядел. И Зверь наверняка эту метку видел.

Ворон хотел знать, когда я умру, чтобы поймать меня. Думаю, я имел право воспользоваться этим в собственных целях.

От последнего удара дверь развалилась на две половинки. Правая упала мне под ноги, левая повисла на петлях, наполовину выдранных из косяка. Я был почти уверен, что Зверь кинется на меня, но он замер на пороге. Так и не переступив границы моего воображаемого круга.

То ли я такой молодец, то ли он испугался.

И меньше всего я ожидал, что лохматая темная туша, только что в ярости проломившая зачарованную дверь, заговорит со мной.

— Человек! — Голос у Зверя оказался, пожалуй, даже приятным. Певучий такой баритон с бархатными нотками, как у профессионального ловеласа. — Не хочешь ли ты сказать, что Ворон послал тебя за мной?

— Хочу, — признался я. — Но врать не буду. Это будет для него сюрпризом.

Есть одна вещь, которую стоит запомнить всякому, кто намерен общаться с обитателями Гемаланг Танах. Они считают ложь доказательством того, что ты слаб. А слабость у них наказуема. Если ты не можешь выиграть с помощью правды, то ты не можешь выиграть. Любой из них способен почувствовать ложь раньше, чем ты скажешь ее. Нюанс в том, что это касается только прямой лжи. Именно поэтому им нет равных в искусстве умолчания.

Любой сколько-нибудь опытный ритуальщик с этим хоть раз да сталкивался. Просить духа помочь тебе с деньгами, не оговаривая деталей, обычно чревато неприятностями. Разумеется, ты получишь свои деньги. Например, по страховке в результате несчастного случая, лишившись руки или ноги. Или — попроще случай — получив работу с хорошей зарплатой, но жуткими условиями, кошмарным начальником и невозможностью разорвать контракт. И в придачу — дырку, куда будут уходить все заработанные деньги.

Не всегда так бывает, но они это любят.

— Есть другая причина, по которой я не могу тебя убить и попробовать, какова на вкус твоя душа? — поинтересовался Зверь.

Сложный вопрос.

Только он так его сформулировал, что сам загнал себя в угол. Он мог меня убить, но вот пробовать ему меня не стоило. Никогда не думал, что однажды меня обрадует тот факт, что большой босс из Гемаланг Танах планирует поймать меня когда я умру, но это случилось.

— Ты даже не представляешь себе, насколько это не понравится Ворону, — сказал я, широко улыбаясь.

Зверь вздрогнул — волна прошла от холки по всей спине.

— У меня с ним договор, — добавил я, надеясь, что у твари не хватит ума уточнить, о чем именно мы договорились. Не думаю, что его можно впечатлить тем, что я обещал предупреждать Ворона о своем появлении в Гемаланг Танах.

Он секунды две смотрел на меня, не в силах поверить, что я не лгу. А потом закричал так, что мне даже жалко его стало, честное слово. Он не мог меня убить. Он должен был меня убить. Его корежило так, словно внутри разыгралась ядерная катастрофа, — куда там дурацкой разрывной пуле.

Когнитивный диссонанс — опасная штука.

А потом он кинулся на меня, миновав границу воображаемого круга так легко, словно его там не было. И загорелся. Выходит, что я не такой уж плохой ритуальщик. Не всякому такие штучки удаются. Мне плеснуло в лицо вонью паленой шерсти. Этот запах забил даже стойкий аромат вербены и ландыша из квартиры Ника.

Киллдозер. Вот на что это было похоже.

Марька стреляла не переставая.

Он прошел сквозь меня, и это было как дождь из стекла. Очень мелкого, очень острого стекла. Чертовски больно. Даже в глазах потемнело на мгновение.

— Изгоняю тебя, — прохрипел я, падая.

Лицо, руки, ноги — все было в мелких порезах. Шмотки превратились в лохмотья, и чувство было такое, словно я песка наглотался.

— Кир, — сказала Марька. — Он ушел. Это обалденно — его просто затянуло в зеркало. То, на стене в коридоре.

— Хорошо, — отозвался я, потому что это действительно хорошо было.

От царапин не умирают, а у Зверя были все шансы меня прикончить. Он просто коснулся меня, чтобы я понял, насколько он на меня зол — и я чувствовал себя выпотрошенным, как рыба на льду. Если Ник сейчас вернется, он вполне сможет взять меня тепленьким.

Я попытался встать. Пол под моими ногами опасно накренился, а стены качнулись.

Западло.

Марька взвалила меня на себя, дотащила до лифта и нажала кнопку. Железная электрическая дура наверняка и сейчас могла бы нас подвести, но спуститься по лестнице я все равно не смог бы. У некоторых особо верующих, бывает, на теле открываются кровоточащие раны. От стигматов не умирают, но это довольно больно и выглядит страшновато.

А я сейчас был весь — один сплошной стигмат.

Это надо было видеть, как я из лифта на первом этаже вывалился. Вся одежда драная, в крови, линолеум на полу закапан, и морда такая, что краше в гроб кладут. И улыбаюсь. Ребята, впрочем, и не таким меня видели, а дежурный таджик все равно еще спал.

— Кир выгнал эту тварь, — лаконично пояснила Марька, сдавая меня с рук на руки Рашиду и Максу.

Правильно, нечего хрупкой девушке меня таскать. Может, я и сам ходить могу. Вот немножко отдохну — и все получится. Чуть-чуть совсем. Только глаза прикрою.

Запах вербены и ландыша пополам с паленой шерстью въелся в мою одежду так, что не отстирать. Тошнотворная, навязчивая вонь. Все, что я хотел, — содрать с себя остатки порезанных шмоток, залезть в ванну с горячей водой и заснуть там. Нет, сначала пожрать, а потом — в ванну и заснуть.

Я заслужил это.

Я изгнал чертову тварь, не дав ей убить никого из нас. Если подумать, я сегодня кучу людей спас и вообще молодец был. Но поваляться в ванне мне все равно не светило. Горячая вода усиливает кровообращение. Не настолько, чтобы истечь кровью, но по-любому придется ограничиться душем. И много-много перекиси.

— Ты как, нормально? — спросил Рашид.

— Жить буду, — ухмыльнулся я.

Понятно, что он имел в виду, но называть это «нормально» я не мог. Не хотелось мне, чтобы вот такое у нас нормой стало.

— Я тебя домой отвезу, — сказала Лиза.

Дорожки во дворах уже были выскоблены до самого асфальта. И хорошо, потому что скакать по сугробам я точно не потянул бы. Натянутое над Москвой прозрачное холодное небо сияло, хотя солнце все еще висело низко над горизонтом. Маленькое и красное.

Это к похолоданию.

В машине я пару раз потерял сознание, но в целом все было не так уж плохо. Почти ничего не болело. Так, слабо саднило и временами дергало, как неудачно просверленный зуб. Вполне терпимо для того, у кого есть с чем сравнивать. Лиза порывалась подняться в квартиру вместе со мной — помочь с царапинами, заварить чай и уложить в постель. Пришлось сказать, что там наверняка уже Люс ошивается.

Вранье, конечно.

Но как еще можно отказаться от помощи, которая тебе объективно требуется, не обидев человека, предлагающего ее?

Я бы вполне доверил Лизе прикрывать мне спину. Но некоторые вещи у меня в подсознание настолько глубоко зарыты, что разумными доводами их не выковырять. Когда мне хреново, лучшее, что можно для меня сделать, — это оставить в покое. Чтобы я мог заползти в какой-нибудь темный угол, накрыться одеялом и представить, что меня нет.

Это трудно провернуть, если тебя постоянно спрашивают, не больно ли тебе, не нужно ли чего и сожрал ли ты уже весь набор необходимых таблеток. Некоторые вещи следует делать в одиночестве. Срать, например, или сочинять плохие стихи. Болеть — как раз из этой оперы.

Около десяти, перед тем как я окончательно отрубился, позвонил Цыбулин.

— Будьте завтра на Котляковском кладбище к семи, — бросил он. — Не опаздывайте.

— Утра или вечера?

— Мне казалось, вы так рано не просыпаетесь. — Он явно удивился. — Вечера.

Показалось ему, видите ли! Иногда в семь утра я даже еще не ложусь. Сегодня, например.

— Подробности? — спросил я.

— Наш информатор сообщил, что там будет проводиться ритуал поднятия мертвых, — ответил полковник. — Так что завтра мы можем взять банду, занимающуюся работорговлей.

Любопытно.

Раньше я от него этого слова в таком контексте не слышал. Похоже, Цыбулина серьезно проняло шоу, на которое я взял его с собой, — и это была чертовски хорошая новость. Может быть, самая хорошая за всю эту неделю.

Прежде чем отключиться, я прикончил пачку чипсов и собрал лохмотья, оставшиеся от моей одежды, в пластиковый пакет. И выставил на балкон, потому что воняло это все даже через полиэтилен.

Накануне меня сильно избили за попытку удрать. Я лежал ничком, лицом на грязном голом бетоне, и во рту у меня был вкус крови. В темноте кто-то ходил, приволакивая ногу, время от времени наступал на меня и ругался.

Жрать хотелось неимоверно.

Умыться? Согреться? Да, это тоже, но в первую очередь — жрать.

Я заставил себя встать на четвереньки и подползти к окну, сияющему под самым потолком. На улице был вечер, и слабый свет стекал на неровный подвальный пол. Снизу я видел только ноги: женские в изящных сапожках, мужские в толсто-подметочных ботинках, детские в резиновых ботиках и старушечьи, в убогих растоптанных мокасинах. Цокали по асфальту каблуки, хрустела тонкая корочка льда, проламываясь под нажимом, изредка взвизгивали мелкие камешки. Там, наверху, шумел мир обутых людей, куда мне, босому, путь был заказан.

Тем, кого украли бомжи, ботинки не положены. Ну и черт с ними.

Ухватившись за железный штырь, вбитый снаружи перед домом, я подтянулся и лег на асфальт. Живот тут же заледенел — на мне была тонкая сырая майка и драные треники.

Куда делся вонючий пуховик до колен, в котором я спал последние три или четыре ночи? Не помню.

От меня пахло дерьмом пополам со спиртом.

Осколок бутылки впился мне в кожу. Ерунда, просто царапина. От этого не умирают. Дайте только вылезти — и я все поправлю. У меня все будет хорошо. Я вернусь домой и… У меня ведь есть дом? Такое место, где я мог бы запереться и никого не пускать внутрь? Я был уверен, что есть. Мне только нужно вспомнить, как его найти.

Я почти вылез, когда одновременно случились две вещи. Увидев меня, выползающего из подвала, женщина в коротком белом полушубке, с лысой собакой на руках, истошно завизжала. И кто-то крепко схватил меня за правую ногу, равнодушно поинтересовавшись: «Эй, борзый, далеко собрался?».

Мне следовало испугаться. Отпустить штырь, соскользнуть обратно и постараться свернуться так, чтобы мне ничего не сломали, когда будут бить. Только этот парень неправильное слово выбрал.

Это я — борзый? Как интересно! Наверное, это я украл другого человека и держал его в подвале. Наверное, это я бил его ногами, пока он не потерял сознание. И, наверное, это я сейчас вцепился в его лодыжку, стаскивая обратно во влажную, вонючую тьму.

Злость была острой и горячей, как будто мне нож в горло вогнали. Я ударил свободной ногой, надеясь попасть мучителю в лицо, ударил несколько раз. Елозил животом по стеклу, вцепившись в штырь, как в распятие. Я кричал и бил, пока ноге не стало тепло, а женщина с лысой собакой не замолчали, захлебнувшись своими воплями.

Парень внизу захрипел, выпустил мою ногу, и я выскользнул на улицу. Ступни обожгло снегом, но это ничего было, не страшно. В подвале забурлило. Еще одно мгновение — и вся эта рыхлая, пропахшая дерьмом и спиртом толпа выплеснется наружу вслед за мной.

И я рванул вверх по улице, не думая, не выбирая путь. Я побежал так, словно за мной гнались черти с вилами и паяльниками.

В некотором смысле так оно и было.

Мои отросшие ногти процарапывали следы на льду, покрывавшем асфальт. Люди отшатывались от меня, подхватывали на руки детей, собаки заливались лаем. Я мог бы остановиться, чтобы объяснить им — я жертва, я сбежал из ада и мне страшно. Если бы погоня не была так близко, я остановился и сказал бы… И кто-нибудь обязательно пришел бы мне на помощь.

Ну да, конечно. Кого я обманываю?

Улицы. Повороты. Закрытые на кодовый замок двери. Слепые окна домов. И нарастающий, гулкий шум за спиной, переплетающийся с воем милицейской сирены. Все правильно, босиком, в пропитанной запахами помойки одежде, кому я мог показаться человеком, имеющим право на защиту?

У людей есть признаки, по которым они узнают себе подобных. Обувь. Одежда. Часы. А еще бумаги, в которых написано, кто они и сколько зарабатывают. Без этого никак нельзя. Я споткнулся обо что-то, рыбкой пролетел несколько метров, содрав руки до крови.

Поднялся.

Обернулся.

На дороге валялся чемодан, распахнувшийся от удара. Не представляю, кто его мог тут оставить, но это точно было для меня. Добротный кожаный плащ, кредитки, пачки денег, перехваченные разноцветными канцелярскими резинками… Документы — на фотках не я, конечно, но спутать можно.

Добро.

Часов не было. Ну и хрен бы с ними.

Я вломился в первый попавшийся бутик — брендовый, с золотой вывеской и напыщенными манекенами. Я крикнул, что меня избили и ограбили. И что мне нужен новый костюм. Хороший белый костюм от Армани или что у вас там есть. И кожаные ботинки. Плевать, сколько это стоит. Прямо сейчас, немедленно.

Они не смогут меня узнать, если на мне будет белый костюм.

Пачка денег легла на прилавок, как печать на сердце, как перстень — на руку. Тонкая улыбчивая девочка метнулась за вещами, втолкнула меня в примерочную. Я содрал с себя вонючие тряпки, переоделся. Не торопясь, со вкусом поправил штанину. И вышел, чувствуя, что спасен.

Он стоял возле двери — худой, похожий на подростка парень в джинсах, которые были велики ему на пару размеров, бывший четха держал в руках пакет с шоколадными конфетами и ел их, методично доставая и забрасывая в рот. Он смотрел на меня, как смотрят на чужого ребенка, убежавшего от родителей и заблудившегося в незнакомом районе — с жалостью и осуждением.

— Что? — шепнул я, чувствуя, как немеют губы.

Его голос был — желтизна резной кости, тонкость высохшего листа, скользящее движение в темноте.

— Они там, Кир, — сказал он. — Снаружи. Ты должен выйти к ним.

— Но я же удрал, — сказал я. — Я же удрал!

— Ты должен, — повторил он.

— Почему?

— Есть вещи, от которых нельзя удрать. — Он коснулся моего плеча узкой ледяной ладонью. Подтолкнул. — Ты — это то что ты есть, и ты создан для того, чтобы быть с ними. Ты должен вернуться.

— Я не хочу, — сказал я.

— Знаю. — Бывший четха улыбнулся. Может быть, он думал, что этим вдохнет в меня хоть немного храбрости, но ни хрена не вышло. — Но, если ты можешь делать то, чего не могут другие, это не дар и не право. Это обязанность.

Глаза у девочки-продавщицы были совершенно круглыми. Она мяла в руках галстук-бабочку за двести баксов. Розовые ноготки впивались в атлас.

— Приглядите за чемоданом, — попросил я. Повернулся, толкнул дверь — она была чертовски тяжелой.

И вышел.

Они все стояли там. Молча. Мертвые женщины с тусклыми волосами. Мертвые мужчины с кожей как пергамент. Мертвые дети, цепляющиеся за полы одежды чужих взрослых или безнадежно спящие на незнакомых холодных руках.

Они ждали, что я сделаю все правильно. Понимаете? Не накажу злодеев. Не спасу тех, кто нуждается в спасении. А так, как будто нажму на кнопку — и все наконец сделается хорошо. Из невыносимо плохо, ага.

Вот только ни у кого нет кнопки, чтобы из говна конфетки делать. Это важно.

Я проснулся оттого, что кто-то смотрел на меня. Так просыпаются от удара — резко, с шипением сквозь стиснутые зубы. Пистолет лежал в кармане куртки. Достать — вопрос пары секунд. Я схватил его не задумываясь, на автомате.

Знаю, это не слишком хорошая привычка — чуть что, за него хвататься. Но она пару раз мне жизнь спасала, так что пускай будет.

Только стрелять оказалось не в кого.

В кресле напротив сидела Марго. Она подобрала ноги под себя, как будто ей было холодно, хотя батареи жарили на полную. Перед Новым годом их всегда почему-то раскочегаривают так, что с закрытыми окнами спать становится невозможно. Ну как будто ребята в ЖЭКе думают, что на праздники обязательно похолодает.

На ней была моя старая клетчатая рубашка из байки. Я был уверен, что выбросил ее пару лет назад, потому что все пуговицы отлетели. Но вот, поди ж ты, на месте. Из-под рубашки трогательно торчали голые коленки. Ноги Марго покрывали синяки, но не свежие. Желтовато-бурые, может быть, недельной давности.

— Привет, — сказала она. — Я тебя разбудила?

— Да ерунда, — отмахнулся я. — Все равно вставать пора.

За окном совсем светло было. Не знаю, сколько я проспал.

Может, сутки или даже больше. Я всегда долго сплю после того, как попадаю в переделку, как будто нервная система в перезагрузку уходит. Подушка была перемазана кровью, но хотя бы не залита ею. Одеяло превратилось во влажную, воняющую потом шерстяную тряпку. Интересно, какого черта я вчера не добрался до кровати? Там хотя бы постелено было.

Не то чтобы я так уж нуждался в комфорте, но ведь теперь придется диван чистить. А пятна крови довольно плохо выводятся.

Почти ничего не болело, но жрать хотелось неимоверно. И еще больше — отлить. Вот об этом я и думал. И еще о том, во что бы мне такое завернуться, чтобы голой задницей перед девушкой не светить. В общем, не совсем о том, о чем следовало бы подумать. Кажется, я уже говорил, что в присутствии Марго начинаю тупить? Не знаю, с чем это связано, но так всегда было. Я даже пару раз сессию из-за этого заваливал.

— Слушай, я… — Она замялась, огляделась.

Я тоже — и очень зря, потому что мне тут же захотелось свалить отсюда. Когда у тебя дома вдруг оказывается девушка, о которой ты в принципе только мечтать мог, следует быть внимательным к мелочам.

В том смысле, что помойку в квартире ей лучше не показывать.

А у меня возле дивана стояла пара пустых бутылок и носки по всей комнате расползлись. Не то чтобы сильно грязные. К полу, во всяком случае, не прилипали. На стуле валялась куртка, на столе — пара оберток от гамбургеров. Кружки с недопитым кофе, распатроненный блистер кетанова, штук пять разноцветных пластиковых карт, пузырек борной кислоты, грязная чайная ложка… Нет, две чайные ложки, одна — в кофейных разводах, вторая — с налипшим луком из растворимого супа. Две отвертки, нож, жидкость для протирки монитора и пустые «трубочки» из-под порционного сахара.

Блин.

— Не хотела тебя беспокоить, но можно мне в ванну? — спросила Марго.

И лицо у нее при этом такое было, словно она ждала, что я скажу «нет, обойдешься». Или даже «еще чего!» Если честно, это жутко неприятно, когда девушка вот так на тебя смотрит.

То есть, понятное дело, у нее были причины. Выученное поведение — не сахар и в воде не растворяется. Но я не был тем парнем, который вбил в нее эту манеру. Понимаете, она как будто извинялась за то, что ей нужно в ванну.

Может, я и монстр. Но точно не такой, как Ник.

— Эй, ты меня ни с кем не путаешь? — Я поднялся и сел, судорожно натянув на себя сползающее одеяло. — Конечно, можно. Только с чистыми полотенцами у меня, кажется, голяк. Посмотри в шкафу на верхней полке. Футболку дать?

— Не, не надо, — торопливо отказалась Марго. — Твоя подруга сказала, что тебе нельзя вставать. Я все сама сделаю.

Подруга? Звучит обнадеживающе. Намного лучше, чем «жена» или «твоя девушка». С Анны-Люсии сталось бы что-нибудь такое ляпнуть.

— Давно тебя Люс сюда притащила? — спросил я.

— Не знаю. — Марго жалко улыбнулась. — Было темно. Ты спал. Мне так кажется. Но на самом деле мне нельзя доверять. Я не очень хорошо отличаю реальность от собственных фантазий.

Это прозвучало так, как будто ей эту ерунду кто-то вбил в голову. И я догадывался, кто именно. Может, я и не самый сильный некромант в городе. Может, я вообще не очень крутой парень и стреляю хуже, чем Макс. Но, ей-богу, поймаю Ника — морду разобью. Не потому, что я весь из себя такой Ланселот.

Просто он это заслужил.

— Она сказала, я могу пока у тебя остаться, — продолжила она, уставившись в пол. — Правда, можно? Пока все не успокоится. Я бы тебя не напрягала, но мне больше некуда идти. Папернов не разрешал мне заводить подруг.

— Это тот парень, с которым ты жила? — уточнил я.

— Мой муж, — поправила она. — Он очень хорошо ко мне относится, но… Ты понимаешь, он очень вспыльчивый.

Он? Хорошо относится? Это она вот про эти синяки говорит и спину располосованную? Ну да, забыл. Вербена и ландыши, черт бы их побрал. И мертвая кровь.

— Ты не должна к нему возвращаться, — сказал я. — Он тебя убьет.

— Знаю. — Марго кивнула. — Я никогда не была хорошей женой, и Папернов все равно любил меня. Но того, что я сбежала он мне не простит. Он предупреждал, что убьет меня, если я попробую. Он не может без меня.

— Да уж, — пробормотал я.

— Твоя подруга сказала, что сможет меня защитить, но она не знает его.

— Когда она так говорит, ей стоит поверить.

— Я не хочу, чтобы ты пострадал. — Она встала, открыла шкаф. Моя рубашка скользила по ее спине так, что было понятно — царапины у Марго зажили.

Люс — не большая мастерица лечить. У нее гораздо лучше получается разнести что-нибудь. Был только один способ так быстро привести Марго в порядок. И я знал, что это за способ.

Кажется, у нас с Люс наклевывается тема для серьезного разговора.

— Не думаю, что мне стоит бояться твоего мужа.

В самом деле, особенно сейчас, когда он — не сомневаюсь в этом — жутко на меня зол. Но только теперь я на него охотиться буду.

— Он все равно найдет меня. — Марго вытащила синее махровое полотенце. Надо же, еще остались чистые. Приятно. — Всегда находит. Любовь помогает ему меня выследить.

— Знаешь, ты мне можешь не верить, но это не любовь, — сказал я, чувствуя себя идиотом. Ей бессмысленно было сейчас это объяснять. — Он тебя не любит. Он тобой пользуется.

Банальщина жуткая. Ей это, наверное, тыщу раз говорили — мама, соседки какие-нибудь или тетка, которая работала в ближайшей аптеке. Те люди, которые были предназначены для таких разговоров лучше, чем я. Понимаете, в Москве им очень легко почувствовать себя невидимкой: ведь на самом деле никому не интересно, как у тебя дела. Вот только невидимости не существует. Это миф.

Здесь даже совершенно посторонний человек в любой момент готов вывалить на тебя кучу штампов, чтобы ощутить — он умнее, успешнее и хорошо устроился. Просто потому, что его жена послушна и умеет готовить, а ты свою выдрессировать не смог. Или потому, что он хорошо зарабатывает, а для тебя двести рублей за чашку кофе — слишком дорого. Или потому, что ее муж боится пикнуть, а твой тебе синяк под глазом поставил.

В этом городе тебе не раз ткнут пальцем в то, что ты облажался. Иногда это не так плохо, как кажется. Может, в других местах точно так же, просто я там не жил.

Но когда Марго обернулась, глаза у нее были — как шторм.

Она не плакала, и это было хорошо, потому что я не умею успокаивать плачущих девушек. Просто что-то поднималось в ней — густое, темное, влажное. Копившееся так долго, что я представить себе не мог. Я смотрел на нее, и у меня сердце ухнуло вниз — так чувствуют ступнями глубину, спрыгнув с борта лодки где-нибудь в Малаккском проливе. Там, где не видно берега, зато полно мелких оранжевых медуз, которые чертовски больно жалятся.

— А что у меня такого есть, за что меня стоит любить? — спросила она. — Жопа. Сиськи. И уже не первой свежести. У половины человечества это есть.

— У тебя есть ты, — сказал я.

Марго усмехнулась, глядя на меня, как на ребенка, который опять сморозил глупость.

— За это нельзя любить. Это недостаток.

— Если ему не нужна ты — вот такая, какая есть, зачем он на тебе женился? — спросил я.

На самом деле понятно зачем. Просто мне хотелось, чтобы она попробовала над этим задуматься. Может, не прямо сейчас, но попробовала бы. Вот только один предусмотрительный парень заранее позаботился о том, чтобы у нее был ответ на этот вопрос.

А если у тебя есть ответ, ты его используешь, потому что думать — это трудно. Никто не будет добывать огонь трением, если у него есть спички.

— Брак — это когда ты должен чем-то жертвовать, потому что в отношениях у тебя есть обязанности, — сказала она. — Раз уж ты влез в это и другой человек теперь в тебе нуждается и зависит от тебя, надо иметь совесть за это расплачиваться. А не бежать при первых же неудобствах. Надо понимать, что брак — это не награда за то, что ты был хорошим. В нем всегда неудобно, потому что до этого у каждого из двух людей была какая-то своя жизнь. А после ее уже не бывает, потому что всем приходится выбирать, что важнее — ты или твой партнер, ты или брак. И, конечно, в настоящем браке выбор всегда должен делаться не в твою пользу. Эгоизм всегда все разрушает.

Меня дико подмывало сказать ей, что отношения бывают всякие. И нормальные в том числе. Но я промолчал. У меня просто не нашлось нужных слов, годных для того, чтобы сказать их той Марго, которую я сейчас видел. Ник сломал ее, и я не знал, как это исправить.

Вместо этого я замотался в одеяло по самую шею и нырнул в санузел, пока она его не заняла. У маленьких московских квартир есть свои особенности. Пока я жил один, меня не особенно парило, что унитаз находится там же, где и ванна. Удобно даже.

— Твоя подруга на кухне, — сказала Марго из комнаты, не повышая голоса.

У моей квартиры есть еще один недостаток — тонкие стены. Я имею в виду, что вообще все слышно. Когда воду спускаешь, все соседи в курсе.

К тому моменту, когда я нашел чистые джинсы, в ванной шумел душ.

Переодеваться оказалось чертовски неудобно. Трудно застегивать пуговицы, когда от каждого второго движения царапины на руках открываются и начинают кровить. Не сказать чтобы больно, но перекиси в процессе одевания я изрядно извел.

Люс сидела на кухне. Все это время.

Я был уверен, что она злилась. Не думаю, что ей приятно было слышать, как мы с Марго о любви разговариваем. То есть, кажется, я не сказал ничего крамольного, но Люс этим не обманешь.

Она мои эмоции чуяла раньше, чем я их испытывать начинал. Обычно я запросто мог по ее настроению понять, что у меня внутри происходит, если сам в этом не был уверен.

Подруга, значит? Ну да, безусловно, меня можно было назвать другом Люс. Это классический вид сотрудничества человека с тем, кто живет в Гемаланг Танах. Договор, скрепленный кровью и делающий сильнее вас обоих. Понимаете, о чем я?

Рабочие отношения.

Вот только ей никогда не нравились девушки, которые нравились мне. Даже в школе, когда ничего серьезного не предполагалось.

Но, когда я вошел на кухню, там все еще ничего не было разбито. Люс аккуратными мелкими глоточками пила чай. Из моей единственной пивной кружки.

И улыбалась.

— Может, объяснишь мне, что ты сделала с Марго? — спросил я. — У нее царапины исчезли.

— Разглядел уже? Молодец, быстрый. — Анна-Люсия прищурилась. Улыбка соскользнула с ее губ.

— Она теперь двигается иначе. Как будто ей больше не больно.

Какого черта я, интересно, оправдываюсь?

Впрочем, оправдание помогло. Люс расслабилась, сделав еще один глоток. Отодвинула чашку. И уставилась на меня с таким видом, словно собиралась поделиться со мной отличным свежим анекдотом, а пока прикидывала, каковы шансы, что я уже его слышал.

Что-то мне от этого ее взгляда не по себе стало. У Люс чувство юмора довольно специфическое. Нельзя сказать, что мне всегда нравились ее шутки.

— Ну был только один способ спасти ее. Я поделилась своей кровью, — сказала она. — У тебя коньяк есть? Я не нашла.

— Ты заключила с ней договор? — Люс покачала головой.

— Я обещала тебе, что не причиню девушке никакого вреда. Никакого — в твоем понимании. А ты знаешь, чем оборачивается для человека договор с кем-то вроде меня. Она могла не выдержать, потому что прежний напарник был слишком силен для нее. Он выжрал ее изнутри, как пламя выжирает свечу. И мертвая кровь не могла спасти ее от этого. Она только позволяла ей убежать в смерть. Поэтому я лишь дала ей силу, ничего не взяв взамен. Так не делают, но я обещала. — Мгновение, наверное, я пытался понять, что это такое она говорит. А потом меня как будто граблями по башке ударили.

Лучше бы она злилась. Я встал, пошарил в полках, потом под раковиной. Коньяка не было. И виски тоже. Зато в холодильнике, в ящике для фруктов, нашлись два лежалых лайма и почти полная бутылка текилы. Не помню, зачем я ее туда засунул, но находка меня обрадовала. О некоторых вещах сложно говорить на трезвую голову.

— Будешь? — спросил я.

— А что делать? — вздохнула Люс. — У тебя же все равно больше нет ничего.

За окном сыпал снег — белые искры по шелковой тьме. Рыба-солнце плыла в небе, ее плавников касались пыльные облака. Из открытой форточки тянуло холодом. Та еще погодка. Промозгло, ветер между домами свистит — не то чтобы метель, но на улицу все равно выходить не хочется.

— Дрянь какая. — Люс откусила кусок лайма вместе с кожурой, проглотила, не жуя. Поморщилась. — Кислятина.

— Вообще-то этим по-другому закусывают, — сказал я.

— Мог бы и предупредить, — хмыкнула она, делая мне знак налить еще.

Есть причина, по которой тот, кто дает свою кровь в знак заключения договора с духом, должен получить взамен чужую, как в ритуале братания.

Наверное, вы слышали о сделках с дьяволом. Об этом много одно время писали. Классический сюжет: неудачливый парень связывается со злобным и жадным духом, просит у него денег, славы и женщин, а потом подмахивает бумагу о продаже души собственной кровью — и еще триста страниц посвящены тому, как он пытается расторгнуть его. Почти все уверены, что герой попадет в ад, если у него не получится это провернуть.

Бред, конечно, но многие на это ведутся.

Для попадания в ад человеку не нужен никакой дьявол. Свой ад всякий строит для себя сам — от фундамента до флюгера на крыше. Подстава не в том, что парень продает душу. Я вообще не уверен, что ее можно продать, если говорить откровенно. Но он делает одну вещь, которая дает духу власть над ним. Кровь — это дверь, ведущая внутрь него, и он снимет ее с петель.

Заходи, кто хочет.

Я уверен, вы задумывались над тем, почему с тем парнем, который заключает сделку с дьяволом, начинает происходить всякая дрянь, из-за которой он больше не может чувствовать себя счастливым, хотя получает кучу классных вещей. Он хотел их раньше, но ни одна из них не приносит ему ничего хорошего — ни деньги, ни власть, ни популярность.

Ответ прост, как все правильные ответы. Этот парень больше не чувствует себя в безопасности. А это базовая вещь, без которой ничто не будет казаться вам таким уж привлекательным.

Вы можете мне не верить.

Серьезно, я обрадуюсь, если вы решите, что я чушь несу. Это будет значить, что у вас все хорошо. Ну относительно хорошо — вас никто не насилует дома или на работе, не принуждает делать ужасные вещи и не угрожает убить.

Так вот, это работает в обе стороны.

Если кто-то с той стороны границы отдает человеку свою кровь, не получая его крови взамен, он остается без защиты. Как если бы снял свою дверь, а другую не поставил — за неимением.

— Как ты это пьешь, не понимаю. — Анна-Люсия смотрела на бутылку взглядом трезвенницы. — Неужели так трудно было коньяку купить, зная, что я приду?

— Я схожу сейчас, — покаянно сказал я. — Внизу в магазине, кажется, был приличный «Хеннесси».

Ее теперь кто угодно мог убить. Для этого даже напрягаться не требовалось, пусть даже она и выглядела все так же опасно, как и всегда.

Больше всего это было похоже на ВИЧ-инфекцию. СПИД. Сам по себе этот ретровирус не смертелен. Он просто делает так, что система клеточного иммунитета перестает работать. И тогда любая дрянь, которую ты подцепишь — грибок или сезонный грипп, — приведет тебя прямиком в гроб.

Только у нас это не лечится, а у них со временем проходит. Правда, для этого до хрена времени надо. И бункер, куда никто из «родственничков» не сможет пробраться. В Гемаланг Танах свои представления о теплых семейных отношениях. Подставился — сдохни.

— Если ты попробуешь вернуться домой, тебя сожрут, — сказал я. — Прямо на границе.

У меня комплекс Ланселота? Черт, похоже, что Люс была права.

— Ой, а то я не знаю! — Она блеснула клыками, пробежалась пальцами по горлышку бутылки. — Придется тебе потерпеть меня тут некоторое время.

— Я переживу.

Иногда я говорю прежде, чем хорошо подумаю, но это не такой случай был.

Есть много причин, по которым я стараюсь никого не пускать к себе домой. Мне приятно знать, что тут меня никто не достанет. Ладно, это я приврал. Всегда остается шанс, что какой-нибудь монстр проберется внутрь. Но это единственное место, где я могу вести себя как хочу. Разбрасывать носки, жрать вредную еду. Смотреть телевизор, если приспичит. И не чувствовать при этом, что я кому-то мешаю.

Ни одна из этих причин не была достаточно весомой, чтобы позволить Люс умереть. Хотя бы потому, что на мне это тоже скажется.

— Конечно, переживешь. Ты в долгу у меня. — Ее это, похоже, здорово веселило. Может быть, это нервное, но выражение лица у нее было как у подростка, которому наконец-то разрешили завести собаку. — Я исполнила то, что обещала. Твоя очередь.

Душ все еще шумел. Отлично. Мне не хотелось бы, чтобы Марго все это услышала. Никому бы не понравилось узнать, что ради твоего спасения кто-то влез в такие долги, из которых не так просто выбраться. Люс нашла отличное лекарство. Единственное, которое могло помочь.

А я не знал, что у меня есть такого, чем можно было бы за него заплатить.

— Что я могу для тебя сделать? — спросил я. — Кровь, может быть? Или поработать приманкой? Могу еще станцевать голым на столе, но вряд ли у меня хорошо получится. Давно не практиковался.

— Нет, малыш. — Анна-Люсия усмехнулась. Острые белые зубы блеснули в провале рта. — Не так дешево. Есть вещи поценнее всего этого. Хочешь знать, как Ворон стал Вороном?

— Вообще-то не очень, но мне, наверное, следует это знать.

— Есть человек, который любит его, — сказала она, глядя на меня с тем напряженным вниманием, которого раньше удостаивалась разве что особенно опасная добыча. — Так любит, что готов рискнуть своей жизнью, чтобы его выручить. Пообещать кому угодно и что угодно, чтобы помочь ему. Многие хотели бы убить этого человека, но Ворон так тщательно бережет свое сокровище, что никто из нас не знает даже, какого оно пола. Это правда, душа моя, что любовь защищает и делает тебя сильным. Во всяком случае, для таких, как я, это работает.

— И?

— И я хочу, чтобы ты дал мне такую любовь.

Может, я и дурак. Но впечатление было такое, как будто она пытается оправдаться. Знаете, так ищут приличную, годную причину для того, чтобы получить то, чего неудобно хотеть. Дай мне выпить, чтобы я набрался храбрости. Обними меня, я замерзла. Дай мне любовь, чтобы я стала сильнее всех своих врагов.

Давай сделаем вид, что я хочу не водки, а храбрости.

— И как я это сделаю?

— Твои проблемы. — Она усмехнулась, глядя на меня. — Ты обещал мне любую вещь, малыш, если я спасу девушку. Я хочу эту.

Я открыл рот… и закрыл его обратно. Какие-нибудь другие люди, оказавшись на моем месте, наверняка нашли бы, что сказать. Они сумели бы объяснить Люс, что любовь — это не такая штука, которую можно вынуть из кармана и отдать кому-то, чтобы она у него была. Они бы, может, просто трахнули и потом попытались выдать это за единственную форму, на которую они способны. С вполне предсказуемыми последствиями, но это мелочи.

Одна беда — они не были на моем месте.

И очень жаль, потому что я с удовольствием поменялся бы с кем-нибудь.


 

Полковник Цыбулин задерживался уже почти на полчаса.

Не сказать чтобы мне это так уж принципиально было, но обидно. Я не самый пунктуальный человек в мире, но мне почему-то всегда казалось, что военные не должны опаздывать. Как будто пунктуальность им вкладывают вместе с умением форму носить.

Под ногами чавкало.

Как правило, в Москве под Новый год морозно, но за последние два дня все успело растаять. На кладбище было больше грязищи, чем снега.

Карим Ниязов, студент медицинского института на Пироговке, подрабатывавший здесь могильщиком, курил дешевую сигарету с фильтром, изредка поглядывая на меня. Про такой взгляд обычно говорят, что в нем проскальзывала настороженность, но в его случае это было не совсем так. Она из него фонтаном била. И не потому даже, что у меня морда и руки только начали подживать, хотя это паршиво выглядело.

Просто он знал, кто я такой.

Быть некромантом само по себе не преступление. Ты просто таким рождаешься — маленькое могущественное чудовище, умеющее делать то, что другим кажется невозможным. Но большинству нормальных людей рядом со мной неуютно.

Я могу их понять.

Знаете, это довольно сложно — разговаривать с человеком, делать вид, что все в порядке, и при этом все время помнить о том, что он может заставить труп вашего дедушки ходить и говорить, как если бы тот был жив.

«Заставить» — это ключевое слово.

Не знаю, был ли этот парень у Цыбулина на зарплате, но именно он отсигналил ему о мероприятии, запланированном здесь на сегодня. Это значило, что у нас была одна и та же цель и как минимум похожие взгляды. Мы оба играли на одной стороне. И мне чертовски не нравилось, как он на меня смотрит.

Так по-настоящему хорошие парни в фильмах смотрят на двойных агентов. Или на того бандита, который из каких-то своих соображений решил сдать своих подельников. Меня не очень парило, что Карим меня чудовищем считает. Не в первый раз такое случается, и я от этого хуже спать не стану. Но у нас тут небольшой конфликт интересов намечался, а в таких случаях не стоит находиться слишком близко к парню, который уверен, что ты — монстр.

Я не думал, что он ударит мне в спину, когда буду слишком занят, чтобы следить за ней. Правда не думал.

Во всяком случае, всерьез.

Мне просто не по себе было от этого. Я не большой поклонник драк, но, если уж приходится ввязаться в одну из них, мне хочется точно знать, кто меня будет прикрывать, а на кого не стоит рассчитывать.

Да, это вы верно подметили — я не сомневался, что нас ждет драка. Люди обычно сражаются за то, что любят. За близких. За родину. За политические идеалы. Те, кто поднимает мертвых, в этом смысле ничем от других людей не отличаются. Только любят они власть и бабло. Не буду говорить, что точно знаю, сколько приносит хозяевам московских нищих этот бизнес, но вы вряд ли где-нибудь видели такую кучу денег.

— Сколько натикало? — спросил я.

— Торопитесь? — Карим выстрелил слюной сквозь зубы. Струйка черканула по снегу у него под ногами. — Не терпится поковыряться в покойничках?

— Работа такая. — Я пожал плечами. — Если есть те, кто поднимает мертвых, должны быть и те, кто их укладывает. Вы же не можете этого сделать.

Вот этим я его зацепил, и сильно. Ткнул наудачу — и угодил пальцем в глаз. У него, похоже, на некромантов был свой собственный зуб. Нет ничего хуже, чем носить в себе семена мести, мечтать навалять тому, кто обидел или напугал тебя, — и знать, что это не из твоей весовой категории противник. И ты никогда не сможешь разобраться с ним, даже если поселишься в качалке.

— Я не позволю вам все испортить, — сказал он. — Может, полковник вам доверяет, но я — нет. Я буду следить за вами.

На кладбище было тихо. Едва слышно поскрипывали ветки, над нашими головами переговаривалась пара ворон, где-то вдалеке негромко пыхтел трактор — и все. Мирные такие деревенские звуки, не нарушающие тишину, а вплетающиеся в нее, как ленточка в волосы. Все лишнее закрыто, большая часть персонала уже свалила. Горячий сезон у работников лопаты и сварочного аппарата начинается с Пасхой, а зимой — мертвое время.

Пока снег лежит, не всегда даже увидеть можно, насколько провалилась могила, а уж пытаться делать с этим что-нибудь — вообще бесполезно. Весной все равно переделывать придется.

Вдоль забора неторопливо трусили две собаки. Крупная рыже-черная дЭвушка со свалявшейся на боках шерстью и мелкий белый кобель, правое ухо которого было разодрано в клочья. Через каждые полтора-два метра они останавливались обнюхать кирпичи кладбищенской стены. Только не совсем так, как это делают домашние псы на прогулке — подбежал, обнюхал и задрал лапу, чтобы отметиться. Они словно выслеживали кого-то.

Крысу или, может быть, кошку.

Время от времени дЭвушка начинала глухо ворчать. Такой низкий, нутряной звук. У меня от него волосы на затылке шевелиться начинали.

— Я знаю, что вы такое, — сказал Карим. — Таким, как вы, нельзя доверять.

Я механически покивал ему, продолжая следить за сукой. Не нравилось мне, как она себя ведет. Многие собаки так реагируют на следы стайной нежити. Но если бы она здесь обитала, я бы почувствовал.

Интересно, как плохие парни сюда проберутся? Как-то я с трудом представлял себе некроманта, тайком перелезающего через кладбищенский забор. А потом крадущегося в морг под покровом ночи.

Стоп.

А вот это важно. Тот, кто умеет поднимать мертвых, совсем не обязательно ловко пользуется отмычками. И я не знаю ни одного заклинания, которое бы заменяло обычный английский ключ. Значит, должен быть кто-то, кто встретит гостей откроет им дверь. Кто-то, кто имеет право открывать двери.

— Я вам тоже не доверяю, так что по рукам, — кивнул я. — Я вам не нравлюсь, хотя вы меня не знаете…

— Ошибаетесь, — перебил меня Карим, резким движением швыряя бычок в сторону урны. До нее было метра полтора, наверное, но он попал, не целясь. — Я слышал о вас. Вы — тот парень, который привык копаться в чужих мозгах и вытаскивать наружу все самые поганые вещи, которые там спрятаны! И вы никогда не задумываетесь о том, каково вашим клиентам потом с ними жить. Главное, чтобы они поняли, что вы тут самый великий экстрасенс, и побоялись вам не заплатить. Я хочу, чтобы вы знали — мне не нравятся люди, которые любят деньги так, что забывают обо всем остальном. О морали. О сострадании. О порядочности.

У него праведный гнев только что из ушей не свистел, как пар из кипящего чайника. Глаза прищурены, голова чуть наклонена к правому плечу, словно он уже прикидывал, как бы половчее мне в морду дать. Белый рыцарь на страже своих идеалов. Дон Кихот, выехавший против мельниц. Парень в сверкающих доспехах, грозящий стальной зубочисткой мохнатому когтистому злу.

Можно было бы попробовать объяснить ему, что я такой же, просто у меня методы другие, но вряд ли бы он мне поверил.

Я бы не поверил, будь я на его месте. Понимаете, очень трудно доверять тому, о ком ты заранее знаешь, что он — монстр. Я это по себе знаю.

— Ну да, — сказал я. — Наверное, у меня хреновая репутация. Но у тех ребят, из-за которых я сегодня сюда приперся, не только репутация хуже моей. У них вообще все хуже.

Такие вещи нужно говорить проникновенным голосом глядя собеседнику прямо в глаза. Я знаю теорию, просто она у меня плохо с практикой стыкуется. У меня получилось бы, если бы мы сейчас в моем офисе сидели или в хорошо освещенном кафе, где вокруг полно живых людей. Но есть места где я должен видеть не только лицо своего собеседника.

— Считаете себя меньшим злом? — Карим усмехнулся.

— Вроде того.

Краем глаза я заметил тень, скользнувшую от угла здания куда-то в россыпь памятников. Дернулся было ей вслед — и остановился. Сука оставалась спокойной. В сумерках все еще можно было разглядеть ее рыжий хвост, мелькающий меж сугробов у забора.

Никто же не говорил, что мы на кладбище одни будем, а специально обученные люди аккуратно эвакуируют весь лишний персонал. Для того чтобы поймать чудовище, сначала нужно выманить его из норы. А оно не выйдет, если заподозрит, что вокруг полно охотников.

В этот момент к воротам подъехала темно-зеленая «Лада-Калина» — из тех, на которых заводские инженеры на дачу добираются, только почище. Аккуратно затормозила возле самой калитки. Так плавно, что я готов был душу прозакладывать — внутри эта машинка гораздо дороже, чем снаружи,

Она не то, чем кажется.

— Не думайте, что меня так просто убедить. — На меня Карим не смотрел, но я его недоверие кожей чувствовал — сыпучее, едкое, как морская соль. — Слова — это только слова. Они ничего не значат. Может быть, вы действительно лучше тех, за кем мы пришли, но это не отменяет того, что вы — чудовище.

Дверь машины хлопнула, полковник Цыбулин направился, на ходу выщелкивая из пачки сигарету. И на лице у него то самое выражение, какое пытаются изобразить актеры в рекламе пакетированного сока. Только у них это куда хуже выходит. Он сиял так, как будто в мире больше не существовало зла, и это было его личной заслугой.

— Знаю. — Я кивнул. — И если я окажусь достаточно страшным чудовищем, есть шанс, что мы все сегодня останемся живы.

Не знаю, зачем я это ему объяснял.

Чтобы я ни сказал, он бы все равно продолжал считать меня кем-то вроде пособника дьявола.

— Я вижу, вы уже нашли общий язык, — жизнерадостно сказал Цыбулин.

Карим посмотрел на меня — и промолчал. Я неопределенно пожал плечами. Полковник был настроен на маленькую победоносную войну, а это самый правильный настрой для того, чтобы с кем-нибудь сцепиться.

Во всяком случае, у меня всегда так.

Спустя пару минут у ворот остановился крытый грузовик.

Из кабины выпрыгнул рослый светловолосый военный лет сорока, со шрамом поперек правой щеки. Он был одет так, как одеваются чиновники средней руки, берущие скромные взятки и ничего особенно не решающие, — серые брюки со стрелками, приличное шерстяное пальто и черные ботинки, начищенные до блеска. Но за чиновника его даже слепой не смог бы принять.

Бывают люди, на которых даже банный халат будет выглядеть разновидностью военной формы. Вот этот как раз из них был.

— Это и есть ваш эксперт? — презрительно спросил он, смерив меня взглядом. — Вуду-шмуду, да?

И рукой такое движение сделал, как будто у него в ней была невидимая погремушка.

Отличная команда подобралась, я считаю. Лучше не бывает. Один думает, что я чудовище, а второй — что мошенник.

Конечно, я мог бы гавкнуть на него, потому что это было не очень-то вежливо. Запросто. Или, например, развернуться и двинуться к ближайшей остановке. Но кладбищенские автобусы все равно уже не ходили. И еще — у них не было больше никого, способного вовремя понять, если что-нибудь пойдет не так.

Это очень здорово, когда у тебя в запасе есть полный грузовик бравых парней с автоматами, готовых стрелять в любого негодяя, не требуя доказательств того, что это негодяй.

Очень здорово.

Но далеко не всегда достаточно.

— Я не специалист по вуду, — сказал я. — И вообще не религиовед.

— Наверное, я должен был предупредить, но у меня не было такой возможности. Кое-что поменялось в последнюю минуту. — Извиняющихся ноток в голосе полковника Цыбулина не было от слова «совсем». Любопытно. — У нас сегодня совместная операция с группой майора…

— Караев, — буркнул блондин, не дав ему договорить. — Силовая поддержка.

Интонация была такая, словно он выругаться хотел, но в последний момент сдержался.

А вот это было еще интереснее. Впервые вижу майора, который позволял бы себе так вот запросто перебить целого полковника. Селиверстов в присутствии Цыбулина почему-то совершенно иначе себя вел.

— Штейн, — помедлив, отозвался я. — Консультант по сверхъестественным вопросам.

Расплывчато, зато верно.

Не представляю, кем я записан в расчетной ведомости у Цыбулина, но с точными формулировками пусть он сам разбирается. У меня своих проблем полно.

— Вы привлекли к операции гражданское лицо? — Правая бровь майора Караева неудержимо поползла вверх, как пенка на кипящем молоке.

— По нашим сведениям, это лучший в России специалист практической некромантии, — негромко отозвался полковник Цыбулин.

Прозвучало это очень впечатляюще. Жаль, что я вряд ли смогу включить эту фразу в резюме, когда у меня опять кончатся деньги. Честно сказать, у меня и резюме-то никакого нет.

— Хотите сказать, он оживляет трупы и отдает им приказы? — деловито уточнил майор Караев.

И что-то мне не понравилось, как он это сказал. Слишком ровно, слишком безразлично. Я знал эту интонацию. Я сам так говорю, когда предмет разговора меня интересует так сильно, что показывать этого никак нельзя.

Например, когда на рынке торгуюсь.

Цыбулин открыл рот, чтобы ответить — упрямый, как черт, насупленный. Но я не дал ему этого сделать. Терпеть не могу, когда кто-нибудь вместо меня про мою работу рассказывает. Не потому, что я такой гордый, просто обычно ерунда выходит.

— Или я сильно ошибаюсь, — сказал я очень, очень медленно, — или вы меня спутали с теми, за кем мы все сюда пришли. Я не оживляю. Я укладываю назад тех, кого заставили подняться. Разница невелика, но она есть. Я не делаю из людей рабов, мотивируя это тем, что они все равно уже умерли. Принципиально. Знакомое слово?

После того как я поднял Катарину, мне бы не стоило заговаривать о принципах. Но у меня больше ничего не было такого, на что я мог бы опереться.

Между нами словно прошла волна холодного воздуха. Цыбулин вздрогнул. Поежился. Сделал шаг назад — не так, как будто ему страшно стало, но слишком резко для того, чтобы счесть это случайным совпадением.

Наверное, я параноик, но у меня есть для этого причины. Слишком многие в последнее время убеждали меня заняться тем, чего я не хочу делать. А я на такие вещи нервно реагирую.

— Знакомое, — помолчав, отозвался майор Караев. Помялся с полминуты, но все-таки протянул мне ладонь, здоровенную, как лопата. Это ему дорогого стоило, по лицу было видно, так что пришлось ответить на рукопожатие.

Многие военные жмут руку так, как будто проверяют, смогут ли они сломать вам пальцы, если это окажется необходимым. На самом деле они не имеют этого в виду, но с инстинктами не поспоришь.

Он стиснул мою ладонь — я чуть не взвыл. Он заметил мою реакцию. Усмехнулся, довольный. Некоторым нужно не много, чтобы почувствовать себя самой большой собакой в стае и успокоиться.

Вот и отлично.

Теперь есть шансы, что он делом займется вместо того, чтобы пытаться на меня давить.

Когда Караев отвернулся, чтобы отдать своим людям приказ выгружаться из машины, я случайно поймал взгляд Карима Ниязова. Он смотрел на меня так, как будто не мог поверить в то, что у меня есть принципы.

Тьма ползла со стороны могил.

Тьма и холод.

Даже понимая, что это просто ветер, я не мог отделаться от этого ощущения. Что-то злое текло между могильными камнями, просачивалось сквозь прутья решеток, тревожило снег. Оно — ледяная вода с клочьями пены, драными пакетами и огрызками яблок — скользило по дорожкам, неостановимое и исполненное силы.

И в нос мне бил пронзительный запах мертвого болота, какого тут просто быть не могло.

— Это ведь не впервые тут происходит? — спросил я, прибавляя шагу, чтобы не отстать от Карима.

— Нет, — односложно ответил парень.

Справа от него топал майор Караев с рацией в руке. Рация трещала, и это был чертовски противный звук.

Не знаю, как он себе всю эту операцию представлял, но примерно половина нашей силовой поддержки довольно аккуратно и почти бесшумно перебазировалась внутрь одноэтажного здания администрации. Человек шесть отправились в крематорий, остальные обосновались в морге. Действовали они молча и очень слаженно, но на местный персонал все равно похоже не было.

Какова вероятность, что за нами никто не следил?

— Одна и та же группа? — не отставал я.

— Не знаю. — Карим зыркал по сторонам так, словно не на работе был, а каким-то сверхъестественным образом вдруг попал в горячую точку. И теперь под каждым кустом ему мерещился смертник, обвязанный взрывчаткой.

Тьма и холод.

Похоже, он тоже это чувствовал, только никак не мог найти годного логического объяснения своим ощущениям. А просто так бояться стыдно, особенно если ты серьезный взрослый парень и учишься на хирурга. Скрип веток, шорох ветра и тени облаков, бегущие по снегу, не должны тебя пугать. В них нет ничего опасного, ничего неправильного.

Это просто гребаная московская зима.

И я никак не мог придумать, как сказать Кариму, что у его страха есть причина. Некоторые уверены, что всякий, кто способен залезть в чужую голову, должен быть хорошим психологом, но на самом деле это не так. То, что ты видишь проблему, еще не значит, что ты можешь с ней справиться.

— Вы видели, как это происходит? Вы лично видели ритуал?

Мне надо было это знать.

— Да. Это было с месяц назад, я говорил об этом полковнику, — процедил Ниязов, прибавил шагу, словно хотел убежать от меня, и вдруг взорвался: — Что вы меня допрашиваете? Я уже рассказал все, что знал!

Даже не глядя на него, я мог поклясться, что его трясет. Нервы. Нервы и странные ощущения, причину возникновения которых он не смог бы объяснить даже себе самому. А вот я, пожалуй, смог бы — не потому, что слышал его мысли, и вообще не благодаря какой-нибудь особой способности. Просто мне через это тоже когда-то пришлось пройти.

Я знаю кое-кого, кому на кладбище даже днем неуютно.

Даже тогда, когда они приезжают положить на могилы крашеное пасхальное яйцо и кусок кулича, выполоть траву и прилепить свечку из церкви на бордюр. Они проводят эти ритуалы, делая вид, что таким образом продолжают заботиться о своих близких.

Выполняют свои обязанности.

Но слинять с кладбища стараются как можно раньше. Или вообще перепоручают это дело кому-нибудь другому. Они не приходят сюда, если можно не приходить. Лень? Конечно, можно было бы списать это на нее, но обычно все гораздо проще. Смерть притягивает мар, а некоторые люди острее ощущают их присутствие. Карим как раз из таких был. Страх поднимался в нем с каждым шагом, отдалявшим нас от ворот. От фонарей.

Интересно, какого хрена тогда он выбрал себе эту работу, Мог бы дисками пойти торговать.

— До меня эта информация не доехала. — Я пожал плечами, довольно неловко, как всегда получается на ходу. — А это важно.

— И что, вы не могли меня об этом спросить, пока мы у ворот торчали? — рявкнул Карим. — Смена не моя была, я выбрался доделать кое-что на своем участке. В тот раз их было четверо плюс один парень, который предложил мне немножко подработать. Я согласился и позвонил полковнику. Все!

— Орать хватит, — примирительно сказал Цыбулин, нагоняя его.

Он двигался, как хищник, безо всякого видимого усилия, хотя с его весом немудрено было запыхаться, поддерживая такой темп.

Мы шли вслед за Каримом по самому краю кладбищенского участка. А тени от облаков, то и дело закрывающих низко висящую над горизонтом луну, ползли следом за нами.

Тени?

Карим вздрогнул, словно что-то не то заметил, и замедлил шаг. Полковник тут же насторожился, откинул полу пальто, расстегнул кобуру.

— Что еще? — недовольно спросил Караев.

Наверное, я в жизни так никому не завидовал, как ему в этот момент. Я ждал, что это случится, но все равно оказался не готов. Ледяная тьма, кравшаяся вдоль могильных оград, тьма, полная отчаяния, гнева и безнадежного ужаса, вдруг хлынула вперед. Сквозь белые тела березок, сквозь мертвые туши камней с именами и датами, по гнилым от тепла сугробам.

Страх был как едкий дым.

Многие говорят о кладбищах, как о месте покоя, и о смерти, как о вечном сне. Здесь не было никого, кто бы мог спокойно спать. Не знаю, почему я этого от ворот не учуял. Сейчас, когда тьма захлестывала меня с головой, стекая внутрь холодными ручейками, это было очевидно.

— Не останавливайтесь! — Я думал, что смогу сказать это громко и решительно, но вышел шепот.

— Что это вы тут изображаете? — насмешливо спросил Kaраев. — Злой колдун наложил на вас заклятие?

Если бы я коснулся его руки, с его лица сползло бы это высокомерное выражение человека, который все знает, но ничего не боится. Почти наверняка сползло бы. Но я не стал. Если придется стрелять, он должен быть в состоянии это сделать.

Полковник Цыбулин оказался умнее.

— Началось? — спросил он. — Кирилл Алексеевич, мы еще успеваем?

Я зажмурился на секунду и тут же ощутил холодное, как дохлая рыба, прикосновение. Черт! Слишком быстро.

— Надо идти, — сказал я. — Все, что нам нужно, — не останавливаться. И не смотреть по сторонам.

Конечно, полковник тут же это сделал. Я должен был это предвидеть.

Он оказался классным стрелком — пистолет рявкнул тут же. Дважды. Жаль, что в таких случаях не помогает даже очень точное попадание.

— И не стрелять, — добавил я.

Что это за хрень? — выплюнул Караев, разворачиваясь к деревьям по правую сторону от дороги.

Дело плохо.

Если уж такой стопроцентный «глухарь» углядел нечто странное в скользящем по кладбищу тумане, значит, все уже обернулось достаточно скверно.

Мар здесь было столько, сколько я раньше ни разу не видел. Бледные, прозрачные тела стремительно выныривали, из-за камней, сгущались в сумерках, вылепляя себя из текучего лунного света. Они были голодны.

Тот, кто тревожил кладбище, нарушил границу и притащил сюда падальщиков, но не накормил их своим страхом. Он был профессионал.

— Это призраки, — выдавил я, изо всех сил стараясь сглотнуть ком, вставший в горле. — Они не опасны.

Тут я здорово покривил душой. Одна или две мары действительно не способны причинить вред уравновешенному живому человеку. Но что, если их соберется десяток? Сотни? Пять сотен? И все они постараются сделать так, чтобы страх заставил тебя забыть о здравом смысле.

Как насчет того, чтобы выцарапать себе глаза, чтобы не видеть того, чего не хочешь видеть? Как насчет сердечного приступа или попытки разбить себе голову о столбик могильной ограды, чтобы больше не чувствовать ужаса, растущего в тебе, как рак?

У меня не было гарантии, что этого не случится.

— Я не могу… дальше, — с усилием проговорил Карим.

— Можешь. И пойдешь.

Это жестоко было — заставлять его справляться с ужасом который даже просто вытерпеть было не так-то просто. Но я не знаю, что случилось бы, если бы мы оставили его тут одного. Мары толпились вокруг нас, перетекая друг в друга, их глаза в свете луны сияли серебром, как рыбья чешуя.

Карим Ниязов боялся всего, что связано с умиранием. Боялся так, что это ему действительно мешало жить — так бывает иногда, что просто не видишь смысла что-то делать, потому что все равно однажды умрешь, и значит, весь твой опыт, все твои переживания ничего не стоят. Вот только вместо того чтобы дать своему страху волю, он пошел учиться в Пироговку, ходил в анатомичку и устроился на полставки могильщиком.

Есть люди, которые храбро сражаются «за», надеясь получить нечто ценное, если одержат победу.

Он сражался «против», изо всех сил стараясь не проиграть противнику, в сотни раз превосходящему его. Если вы спросите меня, что я об этом думаю, я скажу, что для этого требуется куда большая сила воли.

— Полковник, — позвал я, и Цыбулин обернулся. — Валерьянка — в правом кармане. Достаньте.

Он сунул руку мне в карман, не спрашивая зачем, и вложил пузырек прямо мне в ладонь. Молодец. Не думаю, что мне бы понравилось сейчас вымучивать из себя объяснение. Пальцы плохо сгибались, но я сумел не выронить лекарство.

Вообще-то это не очень полезно — пить такие вещи залпом, длинным горьким глотком, только у меня выбора не было. И у Карима — тоже. Я выпил примерно четверть, закашлялся и протянул ему пузырек. Дрянь страшная, но помогает, когда нужно успокоиться как можно быстрее.

Двадцать капель на полстакана воды — вот нормальная доза. Но в нашем случае этого мало было. Карим даже уточнить не подумал, зачем это и как это сработает. Похоже, ему и впрямь тяжко пришлось. Настолько тяжко, что даже сомнительная помощь чудовища оказалась приемлемым способом выбраться из этого дерьма.

Отпустило меня почти мгновенно, валерьянка даже всосаться в стенки желудка не успела. Чисто психологический эффект. Обычно нужно ждать минут пятнадцать, чтобы борнеол и алкалоиды, содержащиеся в ней, начали действовать.

Вот только мары этого запаха не выносят. Пространство вокруг нас тут же расчистилось, стало легче. Мертвая, тянущая тоска все также грызла сердце, но без той выматывающей нервы остроты, которая была прежде.

Без ужаса. И то хлеб.

— Мне оставьте, — негромко и почти спокойно попросил Караев.

Я с удивлением уставился на него. Лицо у него было совершенно каменным, только щека подергивалась. И белое, переливающееся нежным серебристым сиянием, обмоталось вокруг его шеи, как дурацкий газовый шарф. Не знаю, что в этот момент происходило у него внутри, но интенсивность воздействия была адская. Мара обняла его, впилась в него, как в любовника, встречи с которым ждала всю свою выморочную жизнь.

Хотел бы я иметь такой самоконтроль.

— Здесь немного, — сказал Карим, протягивая ему пузырек.

И голос у него сейчас был как мертвый котенок на руках первоклашки.

У меня даже зубы заныли. Цыбулин забрал у майора остатки валерьянки, опрокинул их себе в рот, а потом швырнул пузырек в снег с непонятной злостью и буркнул:

— Идемте.

И мы пошли, надеясь, что выстрелы не спугнули наших гостей. Иногда у тебя не остается ничего, кроме надежды.

Стараясь не обращать внимания на тяжкую, глухую тоску, текущую через нас, мы шли по дороге между аккуратных нумерованных участков. Место два. Место четыре-пятнадцать Сдвоенные места за кованой оградкой — двадцать два «а» и двадцать два «б». Там, придавленные памятниками и бетонном аккуратных могильных площадок, под слоем земли лежали те, кто прежде был сыном, лучшим другом, мамой и той девочкой, в которую ты был ужасно влюблен в седьмом классе.

Мертвые.

И даже точно зная, что со смертью человека ничего важного лично для него не заканчивается, я всей шкурой ощутил бессмысленность всего, что мы делали, перед лицом этого простого факта.

Мертвые — мертвы. Они никогда больше не будут теми, кого мы знали. Они никогда больше не будут любить нас, как прежде. Они никогда больше не вернутся к нам из своей другой, новой жизни. Это здорово, что она у них есть.

Правда, здорово.

Но тем, кого они оставили здесь, от этого не легче.

Мне чертовски хотелось завыть, но вместо этого я прикусил кулак и уставился на цыбулинскую спину. Полковник пер вперед, как атомный ледокол «Ямал».


 

Она сидела на чужой кухне и не очень понимала, что здесь делает.

Стрелки часов ползли по циферблату — тараканьи усы. На столе перед ней лежала толстая книга, открытая на середине. Она не понимала ни слова из того, что было в ней написано хотя читала уже несколько часов. Ей хотелось писать, но не хотелось проходить мимо двери в комнату.

«Хеппи нью еа, хеппи нью еа!» — тихонько лилось из колонок старенького, еще кассетного магнитофона на холодильнике. Песня крутилась уже шестой или седьмой раз — она нажимала на кнопку и перематывала кассету обратно, всякий раз попадая точно на начало. Помаргивал зеленый огонек на дверце. До новогодней ночи оставалось двое суток, а она все не знала, что будет делать, когда эта ночь наступит.

Как встретишь, так и проведешь. Вот так-то. Мир существует, потому что существуют правила. У причин есть следствия. Всякий поступок несет в себе зерна будущего, и будущее может вам здорово не понравиться. Этого нельзя изменить, даже когда очень хочется. Могло ли как-нибудь в прошлом сложиться так, что она бы вышла замуж за Кира, а не за своего мужа?

«Щелк-щелк», — говорили настенные часы. И она знала, что это значит. Каждому достается только то, что может достаться. То, чего этот каждый заслуживает. И сложись все по-другому, как знать, не получилось бы хуже. Намного хуже.

Где-то там, на другом краю города, Папернов искал ее и не находил. Кир говорил — это не любовь, но что, черт побери, он может знать о любви человек, ни от кого эмоционально не зависящий, никого не зовущий на помощь, когда становится невтерпеж, никого не пытающийся удержать? Не представляющий себе, как можно так нуждаться в другом человеке, что средства сохранения этой связи становятся уже не важными.

Мысли были четкими и легкими, как голубиный пух, как солнечный свет. Ей ужасно нравилось снова думать, как раньше, вот только…

Она слышала, как женщина — ее подруга? сестра? сиделка? — насвистывает себе под нос, уютно устроившись на диване. У этой женщины, наверное, было такое право. Наверное, это был ее дом. Не Риты.

Внутри было пусто, как если бы она уже убила себя. Ей всегда этого хотелось.


 

Затылок и шея у меня были мокрыми, а руки дрожали так, что я вряд ли удержал бы в них даже зажигалку. Карим чувствовал себя не лучше, но все же нашел в себе силы включить фонарь, чтобы светить нам под ноги.

Хреновый из меня герой.

Я просто переставлял ноги. Шаг. Еще шаг. Если у тебя получается сосредоточиться на чем-то, всегда становится легче. Есть дело, которое ты должен закончить. И плевать, что результат твоей работы, каким бы он ни был, ничего глобально не изменит. Такие, как Ник или тот парень, который поднял Давлата с Курской, будут всегда.

Понимаете, о чем я?

У меня как-то получаются штуки, которых не могут делать другие люди. Я чую мертвых, а они слышат меня. Я знаю, как отправить их домой тогда, когда они сами не могут уйти. Я способен отыскать потерявшуюся собаку, просто настроившись на нее, как радиоприемник на волну. Иногда я даже убиваю монстров.

Но я и близко не представляю, как сделать так, чтобы люди по собственной воле перестали в них превращаться. Может бог знает, только не вмешивается. Наверное, у него есть на то причины.

Мары не приближались, но держались неподалеку. Они будто следили за нами, надеясь, что запах быстро выветрится и тогда им удастся пожрать. Только я рассчитывал свалить отсюда раньше, чем это произойдет.

— Я лопаты тут оставил, — внезапно сказал Карим. — Возьмите, вон они к оградке прислонены.

— Зачем? — Караев сбился с шага, обернулся на него удивленно.

— Ну чтоб больше похоже было, что вы тут работаете. — Парень пожал плечами, всем своим видом демонстрируя, что не настаивает. — Так никто не забеспокоится раньше времени.

Цыбулин решительно взвалил лопату себе на плечо, я взялся за отполированную десятками рук деревяшку — и в этот момент почувствовал присутствие наших гостей.

Морфо Гекуба, одна из самых крупных бабочек подсемейства морфид, способна определить точное местоположение своего сородича с расстояния около пяти километров. Может быть, если бы у меня были усики, я бы тоже так умел. Потому что сам механизм, позволяющий это делать, у меня точно работал.

Я ни черта не видел впереди, за кругом света от фонаря. Это не мешало мне знать, где находится другой некромант и что он делает.

— Они начали ритуал, — сказал я и сам поразился тому, как испуганно прозвучал мой голос.

— Мы можем прервать его? — деловито спросил Караев.

— Можем попробовать, — отозвался я. — Но за последствия я не поручусь. Есть ритуалы, которые прерываются, только если убить того, кто их проводит.

— Принято. — Майор кивнул. — Это как раз такой ритуал?

— Я не знаю.

Они были там, где тьма казалась плотнее всего, на участке, заросшем кустами сирени и боярышника. Летом здесь наверняка очень красиво, но сейчас растопыренные тонкие ветки были как рыбьи кости.

Четверо.

Никаких свечей, никаких ритуальных танцев и заунывных напевов. Один сидел на лавочке — из тех, которые ставят возле могил своих близких пожилые люди, чтобы побыть тут подольше и поясницу не перегрузить. Второй прислонился к высокому надгробию с овалом фотографии. Отсюда ее не разобрать было, только рамочка сверкала в лунном свете, но я слышал того, кого закопали под этим памятником.

А трупы я чувствовать не умею.

Он погиб около года назад, получив нож под ребро от друга детства, его старое тело было в таком состоянии, что даже слепой не спутал бы его с живым человеком. И там, где шла его новая история, он вздрагивал в кошмаре, из которого имел все шансы не выйти.

Если я не вмешаюсь.

«Ну нет, дружок, блевать ты потом будешь», — строго приказал я себе. Парень, похороненный здесь, еще не перешел ту грань, после которой никакой собственной воли у него бы уже не осталось. Но он уже знал, что она близко.

Что мне до сих пор оставалось непонятным, так это за каким хреном нашим сегодняшним гостям понадобились лежалые трупы. Таких на улицу попрошайничать не отправишь.

Пальцы слегка покалывало, и дышать было трудно. Валерьянка — отличная вещь, но даже она не снимает все симптомы симпатоадреналового криза. И очень жаль.

Вы знаете, о чем я, даже если впервые слышите это дурацкое название. Паническая атака. Тот момент, когда ты захлебываешься необъяснимым беспричинным ужасом, руки дрожат, накатывает слабость и головокружение, а внутри начинает подниматься вязкое, тошнотное ощущение. Страх смерти, страх сойти с ума, ощущение того, что тебя вообще не существует — мотивы, на которые играется эта песня, могут быть очень разными, но симптомы почти всегда одинаковы. Обычно это последствие затяжного эмоционального стресса, но иногда бывает иначе.

Например, как в нашем случае.

Некромант, такой же, как я, взывал к бездне посреди Котляковского кладбища, в снегу и грязи, и бездна отвечала ему. Она всегда отвечает, если орать достаточно громко. Ей это выгодно. Мары, привлеченные ее темным сиянием, слетались сюда, как ночные насекомые к лампе. Не то чтобы они могли убиться об этого парня, но кормить он их тоже не собирался.

Не для того он сюда приперся.

Еще двое, вытянувшись, как мертвецы, лежали на двух спаренных могилах. Два лохматых парня в расписанных косухах с заклепками и с длинными, крашенными в черный цвет волосами, с кучей цепочек на руках и шеях. У одного в ухе блестел египетский анкх, у второго на груди лежала стальная летучая мышь с растопыренными крыльями — такая плоская, как будто по ней проехалось что-то тяжелое. Спасибо, я сам знаю, что не мог этого видеть. Глазами, во всяком случае.

Я и не видел.

Просто знал, как знают, что земля внизу, небо наверху и что по воздуху не пройдешь, даже если изо всех сил в себя веришь. Что бы там ни утверждал Бутусов.

Ребятам, лежащим на земле, было лет по шестнадцать или семнадцать, не больше. Готы или, может быть, эмо — я не слишком хорошо разбираюсь в молодежных субкультурах. Свежие земляные холмики казались голыми, искусственные венки, закрывавшие их до этого, валялись неподалеку. И тела в этих могилах, тела, спрятанные под слоем мерзлой земли уже не были такими же мертвыми, как в тот день, когда их закопали.

Кажется, я уже говорил об этом — для того, чтобы вернуть чью-то жизнь, даже на время, нужно отдать другую взамен. Только обычно в качестве жертвы используют курицу или белую мышку.

Не человека. Это все равно, что наполнять стакан из пожарного водомета.

Мы остановились от них метрах в сорока, не больше, но они были так заняты, что не обратили на нас внимания. Или, может быть, просто были уверены в том, что у них все проплачено и бояться нечего.

Сквозь тонкий снег, сквозь глинистую, пронизанную белыми червями корней землю я ощущал беспокойство, растекающееся по кладбищу. Оно было как дым от торфяников, медленное, неостановимое тление, которое совсем не выглядело опасным.

Как цыбулинская машина, оно не было тем, чем казалось.

Я знал, что случится, стоит мне хотя бы на мгновение ослабить концентрацию. Есть одна штука, о которой следует помнить всякому, кто привык шляться сквозь смерть так, как будто это «Макдоналдс» на Охотном Ряду. Ну тот, знаете? — проходной, куда можно зайти прямо с улицы или из торгового зала. Поднимая мертвого, некромант открывает врата, которые в нормальном состоянии должны оставаться закрытыми. И никогда нет гарантии, что этими воротами экспериментатора не приложит в лобешник так, что он потом не сможет закрыть. Это не очень страшно, когда речь идет о маленькой калитке. Об одном недавно умершем человеке, насильно выдернутом из новой жизни.

Но наши гости, похоже, на мелочи размениваться не собирались.

Судя по тому, что я чувствовал, они готовились пробить тут такую дырку, через которую можно прогнать десяток «боингов». Сразу.

Больше всего на свете мне хотелось заорать дурниной и ломануться обратно к воротам. Но я только лопату на плече поудобнее пристроил, чтобы мышцу не потянуть. Не то чтобы мне нравилось изображать из себя героя, но у меня был план. И я собирался ему следовать.

— Ну вот они, — сказал Карим, как будто мы сами этого не видели.

— И кто из них некромант? — уточнил Караев.

Интонация — как у того киношного снайпера, который спрашивает о приоритетной цели. Я молча ткнул пальцем в парня, который стоял возле надгробия. И в этот момент человек, сидевший на скамейке, заговорил:

— Довольно. — Голос был тихим, но не узнать его я не мог. На самом деле у меня не очень хорошая память на голоса. Просто бывают люди, которых нельзя не запомнить. — Этого хватит.

— Ник, — сказал я.

Цыбулин сделал лицом такое выразительное «не понимаю», что пришлось добавить:

— Тот парень, который убил Катарину. Вы его видели.

Паршивый расклад у нас тут получался. Он никогда не бывает хорошим, если речь идет о ритуале, для которого парню, способному смести меня одним плевком, требуются человеческие жертвы. Это все равно что дать чемпиону мира по вольной борьбе еще и пулемет, а потом выйти против него с голыми руками и в драной майке-алкоголичке.

В этом случае у тебя все еще есть шансы уйти с ринга живым, просто они мизерные.

Только приятель Ника тоже не трамвая тут ждал. А два злых некроманта — это немножко слишком даже для меня. Некоторые верят, что Темный Властелин всегда проигрывает, потому что проигрыш заложен в самой природе зла. Я бы тоже очень хотел в это верить, но хреново получалось.

У меня нет органа для веры. Для дыхания есть, для кровообращения — целая система, а вот для веры нет. Недоработка.

— Первый, третий — в сектор М, — негромко бросил в рацию майор Караев. — Второй, четвертый — держать позиции.

Из динамика донеслось короткое согласное кряканье. Слов из-за треска было не разобрать, но этого и не требовалось. Существуют структуры, где предполагается только одна реакция на отданный приказ — беспрекословное, немедленное повиновение. Никаких вопросов, никакого промедления.

Поймите меня правильно, мне это на руку было. У меня часто бывает так, что на объяснения нет времени. Но майор мне все равно не нравился. У меня такое чувство было, что он меня подставит. Может, даже не нарочно. Просто он все еще думал, что контролирует ситуацию — даже после того, как допил мою валерьянку. Он думал, что мы в безопасности, поскольку он мог приказать своим ребятам отправиться туда, где засело чудовище, и застрелить его, если оно начнет огрызаться.

На нем было пальто, приличные ботинки и брюки со стрелками, а руках он держал трещащую рацию. Я не был уверен, что в таком виде он похож на бригадира могильщиков, но оба некроманта вели себя так, словно все в порядке. Могло ли это быть ловушкой?

Черт, могло. Но я надеялся, что у их спокойствия есть другое объяснение.

Есть причина, по которой большинство людей просто не замечает значительную часть того, с чем я работаю. Нормальный человек точно знает, как устроен мир. Он видит то, что ожидает увидеть, а для всего остального есть хорошее объяснение, нахлобученное на сознание, как шоры на лошадиную морду.

Мне просто показалось.

Шоры не дают лошади отвлекаться на посторонние предметы чтобы она могла заниматься своим делом, не шарахаясь от толпы на ипподроме или машин на дороге. Это очень полезное приспособление для того, у кого слишком мало внутреннего ресурса. Так мало, что он весь должен быть брошен на достижение определенных целей. Например, денег прилично заработать. Или ремонт в квартире закончить. Или детей воспитать порядочными людьми, на которых можно будет рассчитывать в старости.

Человек, способный говорить с мертвыми, ничем принципиально не отличается от своих соседей по лестничной клетке. Оба некроманта оставались совершенно спокойными. Я чуял их, а они меня — нет, но это вовсе не потому, что я такой особенный чувак и круче их в тыщу раз. Просто я предполагал встретить здесь кого-то вроде них, а они ждали могильщиков с лопатами.

Лопаты у нас были.

Мы подошли так близко, что я мог бы метнуть эту лопату Нику в морду, если бы захотел. И попал бы, хотя я не самый лучший метатель лопат в мире. А он все еще не понимал, что за ним пришли. Не всегда все идет так, как ты задумал, но иногда становится заметно только тогда, когда уже ничего исправить нельзя. Такое с каждым может произойти.

И с чудовищем, которое хорошо заплатило за свой входной билет на Котляковку, — тоже.

Я должен был почувствовать себя лучше от этой мысли, но не почувствовал. Цыбулин и Караев подозрительно медлили, хотя ритуал уже начался. Я ощущал терпкую, отдающую гнилью темную силу, кругами расходившуюся от Ника. Еще слабенько — так первые дождевые капли тревожат поверхность озера.

Но это было только начало грозы.

— Мы будем их арестовывать или что? — шепотом уточнил я.

— Еще минутку, — майор Караев покачал головой, — мне надо знать, что они собираются делать.

— Это я вам и так могу объяснить, — хмыкнул я.

— Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Знакомо? — Он усмехнулся, думая, что отлично меня поддел. Может, в другой раз я бы и повелся на это, но не сейчас. Не та ситуация у нас была, чтобы на дурацкие подначки реагировать.

— Не в этом случае.

— Что не так? — Он нахмурился, обернулся на Цыбулина. — Мы же можем просто застрелить их, если что-то пойдет не так, верно? В любой момент.

— Их — может быть. — Я усмехнулся. — Но это не на всех работает.

Две могилы зашевелились, и я ступнями почувствовал дрожь, прошедшую по земле. Так встряхивается мокрая собака, вернувшаяся с улицы, перед тем как влезть к вам на кровать и уляпать простыню следами. Только тут последствия другого класса были. Простыню можно отстирать или, на крайняк, выбросить. С тем, что готовилось произойти тут, так просто разобраться не получилось бы.

Я шагнул вперед, отодвинув Цыбулина плечом. Не знаю, как у меня это вышло, — при том, что полковник килограммов на двадцать тяжелее меня был, — но именно так все и было.

— Прямо сейчас! — шепотом сказал я. — Мы должны вмешаться, иначе…

— Они не понимают, — перебил меня Карим таким голосом, как будто не на работе торчал, а умирал в хосписе, один и даже без обезболивающего. — Кирилл, они не понимают.

Мы не настолько близкими друзьями были, чтобы он мог меня по имени называть, но у меня это как-то мимо сознания прошло.

— Эй! — Вот тут подручный Ника нас и отсек. — Что вы там застряли? Быстро сюда!

— Значит, подработка? — негромко спросил я.

У Карима на лбу пот выступил, и лицо было такое, словно сейчас стошнит, но он нашел в себе силы выдать мне кривую ухмылку. Отличный парень. Серьезно — отличный. Мне даже жаль стало, что он не считает таким же отличным парнем меня самого.

— Нужно вскрыть эти могилы, — бросил коллега Ника. — Приступайте. У вас есть десять минут.

— Начальник, не успеем, — громко сказал я. — Земля-то вон какая мерзлая.

— Не успеете — денег не получите, — отрезал он, зыркнув на меня тем особым, полицейским взглядом, от которого паспорт с московской пропиской сам прыгает в руки.

Я сунул руки в перчатки и вонзил лопату в холодную землю. Тянуть время — паршивая методика, если ты собираешься влезть в чужой ритуал. Чем дальше, тем большую он набирает силу. Чем дальше, тем меньше у нас шансов остановить это без последствий. Но вот засада — когда ты работаешь на чужого дядю, у тебя не всегда есть возможность принимать решения. Собственно, это одна из причин, по которым я стараюсь этого не делать.

Только одна вещь меня утешала: еще несколько минут, и сюда подтянутся ребята майора Караева. И ситуация изменится. Даже очень могущественный некромант не захочет получить в грудь десяток пуль, потому что магия не спасает от смерти.

Во всяком случае, я о такой магии ничего не знаю.

— Imperio et vocatio. — Голос Ника тек, как течет кровь из разрезанной вены, окрашивая теплую воду в ванне.

Объект, на котором он фокусировался, лежал прямо на земле, неловко скатившись с могилы. Скорчившись. И дрожал всем телом. Очень хорошее слово — «объект». Вполне годится для того, чтобы называть им того, кому ты все равно помочь не можешь. Этого не было видно, если просто глазами смотреть, но некромант выпотрошил его, как рыбу. Жизнь утекала из человека и впитывалась в землю. Самотеком. И я не знал, как это остановить. Через несколько часов про него скажут — «замерз».

Согласно официальной статистике, в Москве зимой ежедневно умирает от переохлаждения три человека. Двое из ни валялись в полуметре от меня, а я ничего не мог сделать, чтобы спасти их.

Тот, кто был заперт в гробу у меня под ногами, рвался наружу.

Не сказать, чтобы я так уж налегал на лопату, но этот тихий, скребущий звук меня с ума сводил. Гроб еще не успел прогнить, и мертвый человек, разбуженный Ником, драл его изнутри слабыми, подсохшими пальцами. Это подло было начать поднимать его еще тогда, когда он даже пошевелиться толком не мог.

Поднимать мертвых — вообще довольно подлое занятие, но к тому, что мы влезем в некромантский ритуал, я был заранее готов. А вот эта неожиданная мелочь меня здорово царапнула. Испуганный человек, только что ворочавшийся в своей постели, не просто оказался в разлагающемся теле. Он обнаружил себя глубоко под землей. В гробу, как Гоголь, внезапно очнувшийся от летаргического сна.

Не совсем то ощущение, без которого жизнь кажется простой штукой.

Я чувствовал, как он пытается осознать то, что с ним происходит. Кошмар? Болезнь? Психоз? Они всегда пытаются, как будто осознание может спасти их. Приказ Ника тащил мертвеца наружу, навстречу мне — и парень не понимал, как так произошло, что он больше не может решать, что ему делать. В своей новой жизни он был бизнесвумен, и ничто в его мире не начиналось прежде, чем он даст на это свое согласие. А теперь он не мог даже остановиться, чтобы проанализировать ситуацию.

Просто лежал на спине, пытаясь проломить крышку гроба.

Его окончательно накрыло, когда с большого пальца правой руки отвалился ноготь. Это было больно — и совершенно неважно. Он не мог понять, как так может быть. И вот это оказалось самым страшным. Паника, плеснувшая из-под земли вонючей, пряной волной, оказалась такой, что я на мгновение оцепенел. Черенок лопаты выскользнул у меня из рук.

Черт, где шляются все парни с автоматами, когда они так нужны?

Карим, сжав зубы, откидывал и откидывал лопатой комья земли. Дело у него продвигалось куда лучше, чем у меня, — в его могиле уже был виден мертвый человек, выламывающийся из гроба, как бука из шкафа.

— Поторапливайтесь! — буркнул приятель Ника. Посмотрел на Цыбулина, изображающего работу. Обернулся на Караева, нервно дернул плечом. — А ты сюда поглядеть пришел, бригадир?

Продолжение...

Мегатрон Гориллаз

опубликовано: 28.12.13 в 20:05


Так же ищут

Комментировать

Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи ... Авторизуйтесь, через вашу любимую социальную сеть!