Сергей Демьянов - Некромант. Такая работа (Боевая фантастика - Часть 2)

Продолжение. Читать сначала...

Когда ты не один, ты всегда должен помнить о тех, кто слабее, и делать все, чтобы защитить их. Даже в ущерб результативности твоих собственных действий.

Я не альтруист. Я никогда даже не притворялся альтруистом. Просто сейчас это был единственный способ обеспечить вменяемость хотя бы одного из нас. Я закрыл глаза, на ощупь нашел плечо Олега и вцепился в него. А потом зачерпнул внутри себя столько силы, сколько смог, и вбросил ее в Селиверстова, пользуясь собственной рукой, как переходником. Рашид в таких случаях обходился без прикосновения, но у меня так никогда не получалось. Если совсем честно, у меня вообще этот трюк получался не всегда.

Но в этот раз повезло. Голова слегка закружилась, но в остальном все было нормально.

— Что… это? — ухитрился выдавить Олег. Он все еще стоял на коленях, и зрачки у него были расширены, но потребовать, чтобы я ввел его в курс дела, это ему не помешало. Если бы у меня оставались силы на хоть какие-нибудь эмоции, я бы гордился им, ей-богу.

— Что ты видишь? — спросил я, почти не разжимая губ. С мокрых волос по моему лицу стекала вода и кружка валялась на полу. Я мог протянуть руку и коснуться ее. Она была реальной.

— Они ползут, — прошептал Олег. — Боже, они ползут сюда! Сделай что-нибудь!

Не то чтобы существование зомби было для него тайной. Невозможно больше десяти лет работать в отделении милиции и ни разу не наткнуться на поднятого мертвеца. Пару раз он даже скидывал мне наводки на строительные площадки, где предположительно использовался труд мертвых людей. У него не было возможности прикрывать такие лавочки — не того полета птица. Но у меня была. В последний раз нам с Рашидом хватило получаса, чтобы уложить всю строительную бригаду, пока прораб — единственный живой человек за забором — ходил обедать.

Когда он вернулся, его ждал большой сюрприз.

Вот только Рашид, лучший и самый сильный из всех нас, на этой вылазке здорово перенапрягся и на следующий же день ушел в запой. У себя на Белорусской он с тех пор не появлялся. Когда Лиза наконец дозвонилась до него, Рашид спел ей о том, как холодно зимой маленькой елочке, а потом сказал, что простудился, и попросил подменить его. На неделю. Может быть, на две. Он позвонит, когда ему станет лучше.

— Олег, успокойся, — сказал я. — Они не видят тебя.

Олег схватил меня за руку. Его трясло. Сейчас он был как маленький мальчик, позволивший маме убедить его в том, что монстров не существует, выключить свет в комнате и закрыть дверь в коридор. Храбрый маленький мальчик, вдруг увидевший, как Бука на самом деле выходит из шкафа.

— Я чувствую это, — прошептал он. — Он убил их, Кирилл. Он убил их совсем, так, как будто они никогда не рождались. Как я это чувствую?

Это растерянное, беспомощное выражение странно смотрелось на его лице. Олег Селиверстов никогда ничего не боялся и даже осторожничал крайне редко. При его появлении сами собой прекращались драки и доставались паспорта, буйные алкаши трезвели, а зарвавшаяся шпана превращалась в кучку малолетних идиотов. Он был выше меня на полголовы и почти вдвое крупнее. Может быть, в этом и крылась его слабость. Привыкнув быть самым сильным парнем, он не знал, что делать со страхом, нахлынувшим на него.

— Ты чувствуешь то же, что и я, — ответил я. — Постарайся не обращать на это внимания, потому что мы ничем не можем помочь. Это нереально.

Меня прервал сдавленный всхлип. Не глядя, некромант протянул руку и за волосы выволок из коридора некрасивую, очень худую женщину. Еще живую, но словно обколотую успокоительным. Ее белая дубленка была измазана кровью, а на правой щеке темнел тонкий разрез. Женщина поскуливала от страха, но не делала попыток вырваться.

Шестая. Здесь было убито шесть человек.

В правой руке он держал длинный обоюдоострый нож с черной костяной ручкой. Ритуальный нож для жертвоприношений. У меня тоже такой был. Он валялся под ванной, и я ни разу им не пользовался. Коротким, привычным движением человек в зеленом дождевике перехватил женщине горло, и кровь забрызгала его ботинки.

— En, Magister male, Dominus, ego tibi, — произнес он. — Responde! Da quod vis!

Против своей воли я шевелил губами, беззвучно повторяя за ним слова. Внутри у меня все дрожало, словно я был собакой, внезапно услышавшей голос давно потерянного хозяина.

Встать и идти искать его!

Бросить всю ту лабуду, на которую я потратил так много времени!

Это было так очевидно, что даже странно — как я не понял этого раньше. Наконец-то я нашел того, кто позволит мне больше ни о чем не беспокоиться. Быть жертвой и жаловаться на то, как сложилась твоя судьба, намного легче, чем жить свою жизнь самому.

И вот тогда я испугался всерьез. Никогда раньше мне не приходилось встречаться с таким уровнем силы. Кровососы с их примитивной вампирьей химией могут отойти и нервно покурить в сторонке.

— Что ты делаешь? — спросил Селиверстов, с ужасом глядя на меня.

Я знал, как сейчас выгляжу. Занятия некромантией никого не делают привлекательнее, но это было сильнее меня. Мораль? Принципы? Осознанный выбор? Все эти стены, которые я выстраивал в течение долгих лет, были слабой защитой от инстинктов. Чувствовать мертвых, владеть ими, бездной взывать к бездне — это было единственным, что я умел делать действительно хорошо. Мне противно было признавать это, что у нас с человеком в зеленом дождевике было много общего, внутри нас обоих жила тьма. Именно она позволяла нам говорить с мертвыми. Он мог топить котят, а я — тушить горящий дом. Но воду мы брали из одного и того же колодца.

Просто он позволил себе стать по-настоящему плохим парнем.

Если всего увиденного мной раньше оказалось бы мало для того, чтобы я возненавидел его, то вот это стало бы последней каплей.

— Sic jubeo, hoc absolvero, — произнес он, и в комнате поднялся ветер.

Я не знал, как еще можно назвать это. Ветер танцевал, пятная стены красным, выдавливая на пол алое и коричневое, похрустывая и влажно чавкая. Он прошел сквозь меня, как вода проходит сквозь песок, и я знал, что он почуял мое присутствие, просто не счел это важным. Меня качал мертвый ветер, в котором были боль, и страх, и власть, и несвобода. Я стал его частью, и ничто иное меня уже не интересовало. Чертова тварь!

— Magnus vis, volo, — завывал человек в дождевике.

Не знаю, кто преподавал ему латынь, но она была хуже моей. Значительно хуже. Гордыня — грех? Безусловно. Но иногда она может оказаться единственным спасательным кругом, до которого ты сумеешь дотянуться.

— Валим. — Я едва мог пошевелить губами, но Олег услышал меня.


 

Олег распахнул входную дверь пинком и, кажется, выбил замок. Он выволок меня из квартиры за шкирку, как котенка. Уже на лестнице я выскользнул из собственной куртки и рванул вперед, мечтая оказаться как можно дальше отсюда. Потом впечатался мордой в чью-то обтянутую дерматином дверь, и тут меня все-таки вывернуло. Трехзвездочным киновским коньяком.

В квартире напротив горестно и протяжно завыл ризеншнауцер. Так, словно мертвого почуял. Надо же, проснулся! Все прошляпил, дружок. Поздно пить боржом, когда почки в малом тазе.

Подняв голову, я увидел сержанта Рыбку, взирающего на меня с брезгливой снисходительностью человека, сутками не снимающего форму и регулярно выезжающего на трупы.

— Товарищ майор, вы кого привели? — спросил он. — Он же нам тут заблюет все.

Да, у меня слабый желудок. На мои профессиональные качества это никак не влияет, правда, моей уверенности в себе редко хватает на то, чтобы я не обижался на подколки. Но если кому-то станет легче от возможности поржать над неподготовленным к зрелищу цивилом — велкам. Каждый самоутверждается, как умеет.

У Олега тоже был свой способ.

— Сержант Рыбка! — рявкнул он, все еще слегка бледный от увиденного, но уже успевший худо-бедно взять себя в руки. — Десять отжиманий! Выполнять!

Я знаю, есть организации, в которых не принято спорить с начальством, но еще полчаса назад и отданный Олегом приказ, и та готовность, с которой сержант бросился его выполнять, меня бы взбесили. Сейчас я смотрел, как он старательно отжимается на заплеванном полу лестничной клетки, и ничего не чувствовал. Хреново. Впрочем, моральные терзания вполне можно было отложить на потом.

— Олег, — сказал я. — Это было жертвоприношение.

— Поехали, — бросил он. — Потом поговорим.


 

Селиверстовский «Форд-Фокус» шуршал шинами по снежной каше. За ночь талую коричневую бурду на проезжей части слегка приморозило, и теперь она по крайней мере не чавкала, когда ее месили колесами. На улицах было безлюдно.

В канун Нового года Москва на две недели превращается в шумный торговый центр, куда отовсюду стекается народ. Подарки, детские елки, вечеринки, корпоративные пьянки… Да мало ли какую причину может выдумать человек, не желающий уныло сидеть дома, пока другие люди проживают яркую настоящую жизнь!

И никого не волнует, что это только иллюзия.

Каждый из тех, на кого ты смотришь с завистью, при определенном раскладе может с такой же завистью посмотреть на тебя. Встречаешь праздник с семьей? Ты счастлив, тебя кто-то ждет, и у тебя есть с кем разделить дурацкий новогодний салат. Идешь в кабак? Ты счастлив, у тебя есть финансовая возможность как следует оторваться, кто-то будет развлекать тебя до утра, и, может быть, ты даже кого-нибудь снимешь. Идешь к друзьям? Да это же лучший способ провести новогоднюю ночь, жаль, что меня жена не пустит. Ждешь боя курантов один, без елки и с бутылкой пива? Ты просто не умеешь ценить своего счастья — свободный, независимый человек.

Никто не мечтает о том, что у него уже есть, а вот то, что тебе вряд ли достанется, всегда кажется более привлекательным, чем оно есть на самом деле.

Лично я в новогоднюю ночь мечтал выспаться.

Селиверстов молча довез меня до самого подъезда. Машина вползла правым передним колесом на тротуар — припарковалась. Достал сигареты, выудил из бардачка зажигалку. Руки у него подрагивали. И в этом состоянии он вел машину? Зимой? По ночной Москве? Круто. Я запоздало испугался.

Олег прикурил и только потом посмотрел на меня.

— Что сидишь? Иди домой, отчет мне пришлешь в письменном виде, — сказал он.

В большинстве случаев лучше не давить на приятеля, если он не готов прямо сейчас говорить с вами о том, что его мучает. Когда захочет, тогда и расскажет, что не так. Вот только в моем положении ждать, пока Олег созреет до разговора по душам, было слишком рискованно. Я уже сутки чувствовал себя так, словно меня постирали в машине на высоких оборотах. У меня кончилась медицинская страховка — именно в тот момент, когда тысячелетняя вампирша захотела, чтобы я поднял для нее зомби. К тому же моему школьному приятелю поручили поймать убийцу, способного выдернуть с улицы и завести в пустующую квартиру шестерых взрослых людей.

Тактичность — вещь хорошая, но я не мог сейчас позволить себе эту роскошь. Однажды это уже дорого мне обошлось.

Если с Олегом что-то неладно, я должен узнать об этом.

На всякий случай.

Поэтому я не сдвинулся с места.

— Сначала ты скажешь мне, что случилось, — попросил я.

Селиверстов покатал дымящуюся сигарету между пальцами, как карандаш. Усмехнулся.

— Я все понимаю, Кир, — сказал он. — Мы друзья, и все такое. Но если ты еще раз провернешь что-нибудь вроде того, что сделал со мной в квартире, обещаю, я тебя пристрелю.

Я сделал? Отлично. Ладно, это была моя вина. Мне следовало выставить Олега из квартиры, как только я понял, в чем там дело. Мне следовало все предусмотреть просто потому, что Селиверстов не мог этого сделать. Я вообще был единственным медиумом, которого он знал. И он верил мне.

Вот только я не представлял, что нечто подобное вообще возможно.

Если налить воду в один из сообщающихся между собой сосудов, она непременно перетечет во все остальные сосуды этой системы. Но не в стакан с карандашами, который стоит на том же столе, что и учебное пособие. Олег был тем самым стаканом, и тьма нашла его через меня. Стресс, перегрузка, сила воздействия, вампирий укус — я не знал, что спровоцировало этот эффект, и очень надеялся, что это больше не повторится. Латание чужой психики на скорую руку исключительно за счет своих собственных внутренних ресурсов — не то приключение, которое вы захотите пережить снова.

Я уже открыл рот, чтобы объяснить ему это. Меня остановил его взгляд.

В пятом классе ему вместо меня влетело за разбитое окно директорского кабинета, и он так и не сдал меня. В седьмом Олегу влепили пару за контрольную по русскому, и я тут же случайно испортил классный журнал во время драки с ребятами из параллельного класса. В девятом, когда в нашу школу перешла Валя Кононенко, мы просто бросили монетку, чтобы решить, чьей девушкой она будет. Теперь Олег Селиверстов смотрел на меня, как на бомбу с часовым механизмом. Так, словно прикидывал, какие проводки стоит перерезать у меня внутри, чтобы не рвануло.

Нельзя сказать, что я не ожидал этого, но все-таки надеялся, что обойдется.

Я молча вылез из машины Селиверстова и потопал к подъезду, так ни разу и не обернувшись. И не нужно было, собственно. Олег взял с места так резко, как будто боялся, что я передумаю и брошусь за ним в погоню. Ну и ладно. Мне все равно.

На поспать у меня оставалось всего пять часов, и дурак бы я был, если бы решил потратить их на переживания по поводу его душевного состояния и наших испорченных отношений. В конце концов, Олег — взрослый мужик. Хочет психовать, пусть психует.


 

Есть набор правил, как быть нормальным человеком.

Как совершенно верно заметила Алла Семеновна, нормальные люди приходят домой не позже восьми, смотрят телевизор, ужинают и ложатся спать. Обычно у них есть кто-то, с кем можно вместе пялиться в экран, есть мясо по-французски и ложиться в постель. У них вообще есть много такого, чего нет у меня.

Дача.

Собака.

Дети.

Оплачиваемые отпуска.

Машина, с которой можно спокойно возиться в гараже по выходным.

Новогодние корпоративы в пивном ресторанчике, где подают немецкие колбаски с капустой и пряную австрийскую свинину, приготовленную на открытом огне.

Возможно, будь у меня все это, я не думал бы, что это так уж хорошо. Но чужой кусок пирога всегда кажется больше и слаще. Кроме того, если бы я стал добропорядочным сисадмином, хозяином толстолобого лабрадора, нормальным мужем и отцом, кто бы делал мою работу? У меня есть долг. Звучит высокопарно, но мне нравится так думать.

Во всяком случае, это дает мне иллюзию того, что у меня был выбор — кем быть.

Я вылез из штанов еще в прихожей и тут же бросил их в ванну.

Они были чистые.

Правда.

Но у меня все равно возникло дикое желание залить их горячей водой и бухнуть в ванну полпачки порошка. Надо было бы еще поесть, но сил уже не оставалось. Я отключился сразу же, как только добрался до дивана и обнял подушку.

Иногда мне хочется, чтобы по моей квартире шлялся кто-нибудь, кроме меня самого. Кто-то, кто мог бы разогреть мне замороженную еду в микроволновке, сварить кофе и накрыть меня одеялом, когда я выпаду в осадок. Кто-то, кому было бы небезразлично, когда и в каком виде я приползу домой с вызова. Кто-то, на чьи колени я мог бы положить голову, когда внутри становится так мерзко, что жить не хочется. Наверное, это нормально. Время от времени всякому одиночке хочется перестать быть таковым, но в моем случае обниматься с подушкой все-таки предпочтительнее.

Во всяком случае, она еще ни разу не пыталась меня убить.

Одиночество — привилегия сильных.

Тот, кто несет ответственность за семью, кто принимает решения и хорошо зарабатывает, имеет право на раздражение. Он может сказать: «Хватит иметь мне мозги своей болтовней, я устал». Тем, кто сидит на шее у кормильца и кого с позором вышвырнут с любой приличной работы, этого делать нельзя. В самом деле, что такого Рита делала для того, чтобы устать? Разве трудно встать по будильнику, пробежаться в магазин, приготовить легкий завтрак, придумать годные планы на вечер, почистить аквариум, покормить рыбок, рассортировать и постирать белье, стараясь не шуметь и не мешать вкалывающему мужу, а потом узнать, почему все это она сделала неправильно?

И уж конечно, никто не должен уставать от того, что на него ругаются. Кроме того, «дура» — это же не ругательство. Это констатация факта. Ей стоило бы быть благодарной Папернову за то, что он до сих пор терпит в доме такую криворукую истеричную дуру, как она. Другой бы давно выгнал, а он все мучается.

Любит.

Даже работу всю домой перетащил, чтобы не оставлять ее без присмотра. Рита хорошо понимала — без его контроля она давно бы устроила в квартире, оставшейся ей от родителей, потоп, пожар или помойку. Она всегда была мечтательницей, плохо приспособленной к реальной жизни. Ей повезло, что Папернов ее подобрал.

Прикосновение холодного воздуха заставило Риту открыть глаза. Ванная была тем местом, где она могла побыть одна, имея на то уважительную причину. Но, конечно, не два часа. Вода уже почти остыла. Папернов стоял возле ванны, рассматривая этикетку на пузырьке с пихтовым ароматизатором.

— Сколько можно валяться? — спросил он. — Я уж думал, ты тут сдохла.

— Извини, я задремала, — пискнула Рита.

— Всю квартиру провоняла дрянью своей, — брезгливо потянув носом, сказал Папернов. — Ты смерти моей хочешь!

— Прости, я не нарочно. — Рита закусила губу. — Может, форточку открыть?

— Бесполезно, — отказался он. — Я так понимаю, на все наши планы ты, как обычно, наплевала?

— Нет-нет, — заторопилась Рита, панически пытаясь вспомнить, что именно из ее утренних предложений одобрил муж. — Я сейчас волосы высушу, это пять минут.

Фен, включенный в розетку, лежал на краю раковины, уставившись на нее черным глазом кнопки. Так неудачно лежал, что достаточно было бы одного неловкого движения, чтобы он упал в ванну.


 

Той зимой меня украли бомжи.

Не знаю, на кой черт я им сдался, но факт — украли. Подвал, где они свили себе гнездо, был сырым и темным, он пах гниющими тряпками и мазью Вишневского. Труба, тонким щупальцем вытянувшаяся вдоль стены, подтекала. Старые ковры и газеты, картонные коробки и драные пальто, брошенные прямо на пол, — все, что догнивало здесь вместе со своими владельцами, было мокрым и холодным.

Накануне меня сильно избили за попытку удрать. Я лежал ничком, лицом на грязном голом бетоне, и во рту у меня был привкус крови. В темноте кто-то ходил, приволакивая ногу, время от времени наступал на меня и ругался.

Жрать хотелось неимоверно.

Умыться? Согреться? Да, это тоже, но в первую очередь — жрать.

Я заставил себя встать на четвереньки и подползти к окну, сияющему под самым потолком. На улице был вечер, и слабый свет стекал на неровный подвальный пол. Снизу я видел только ноги: женские в изящных сапожках, мужские в толстоподметочных ботинках, детские в резиновых ботиках и старушечьи в убогих растоптанных мокасинах. Цокали по асфальту каблуки, хрустела тонкая корочка льда, проламываясь под нажимом, изредка взвизгивали мелкие камешки. Там, наверху, шумел мир обутых людей, куда мне, босому, путь был заказан.

Тем, кого украли бомжи, ботинок не положено.

Я точно знал, что сделаю в следующий момент. Я подниму руки и ухвачусь за железный штырь, вбитый в тротуар перед окном. Я подтянусь и улягусь животом на ледяной асфальт. Я буду осторожен и не издам ни единого звука, когда бутылочный осколок прочертит длинную красную полосу у меня на животе. И тогда, когда я уже решу, что пора праздновать победу, одновременно случатся две вещи.

Увидев меня, выползающего из подвала, истошно завизжит какая-то женщина в коротком белом полушубке, с лысой собакой на руках.

И кто-то крепко схватит меня за ногу, равнодушно поинтересовавшись: «Эй, борзый, далеко собрался?»

В этот момент я всегда просыпаюсь.

Я провожу в этом подвале пару ночей в год с тех пор, как мне исполнилось восемь. И мне ни разу не удавалось выбраться наружу. Специфическое развлечение, кто бы спорил. Но с людьми нередко случаются куда более неприятные события, чем временное пребывание на чужом месте. Гадкое, но вполне безопасное.

Проблема в том, что это снится мне только тогда, когда я понимаю, что не способен справиться с бардаком в моей жизни без посторонней помощи.


 

Под бубнеж телевизора я быстро отыскал в шкафу чистые и хотя бы похожие между собой носки, влез в джинсы и длинный синий свитер пристойного вида, а сверху, посомневавшись немного, натянул пальто. Сунул в карман «Удар». Не бог весть что, но всяко лучше, чем совсем ничего. В слегка потертой кожаной куртке я чувствовал бы себя куда увереннее, но после вчерашнего она выглядела неважно. И главное, странно пахла.

Честно говоря, мне вообще захотелось ее выбросить. Терпеть не могу держать дома вещи, которые напоминают мне о том, что я умею бояться. Хорошо умею. Лучше, чем что бы то ни было еще.

Но равноценной замены этой куртке у меня не было. Не заработал.

Лиза сначала прислала эсэмэску, дождалась моего ответа и только потом позвонила. Ничего особенного, обычная вежливость человека, которому самому слишком часто приходится просыпаться от телефонного звонка. Но я это оценил. Москва — город офисных работников, уверенных, что жизнь начинается в девять утра и заканчивается около часу ночи. Они твердо знают, что звонить после десяти вечера — неприлично, зато абсолютно уверены, что звонком в два часа дня разбудить никого невозможно.

Когда у меня есть работа, мои сутки раскладываются на девятнадцать часов бодрствования и пять — сна, но эти пять редко выпадают на ночь.

— В эту субботу у нас планируется зачистка промзоны в Выхино, — сообщила Лиза. — Хорошие деньги.

— Это вместо новогоднего корпоратива? — хмыкнул я.

— Ну какая работа, такие и корпоративы, — отозвалась она. — Будут Макс и Марька, Лариса тоже обещала подъехать, но без гарантии…

— А что Рашид? — перебил ее я.

— Он трубку не берет, — тут же помрачнела она. — Так как?

Терпеть не могу работать без страховки там, где в любой момент на тебя может вывалиться какая-нибудь пакость. Рашид — неважный боец, но он всегда успевает почуять любую нежить до того, как она нападет. Если он сдулся, это будет паршиво. Рано или поздно это случается со всеми талантливыми медиумами — как будто однажды они осознают, что получили впечатлений больше чем достаточно.

В стакан, который уже полон, нельзя налить еще немного, чтобы содержимое не вылилось через край.

— Можете на меня рассчитывать, — сказал я. — И… я доеду до него сегодня.

— Ты нас очень выручишь, — серьезно ответила Лиза. — Звони, если что, я на связи.

У меня уже было «если что», но я не стал говорить ей об этом. Она все равно ничем не смогла бы мне помочь.

Отчет я отправил Селиверстову электронной почтой с запросом подтверждения о прочтении. Я хотел быть уверенным, что он его получит.


 

В декабре всегда есть один или два таких дня, которые оправдывают существование всего этого месяца. Светает поздно, однако небо с самого утра ясное и высокое, как своды католической церкви. Ветра нет. Все затянуто блескучей снежной паутиной, и, как огромные леденцы, торчат из снега старые, черные от влажности деревья. На стеклах — морозные разводы, на припаркованных машинах — снежные шапки, а по белым газонам тянутся цепочки собачьих следов. Возле метро не видно ни птиц, ни крыс — холодно, только гастарбайтеры в оранжевых жилетах споро скалывают ломами лед, перебрасываясь между собой непонятными москвичу словечками.

Судя по часам над дверью банка, я слегка опаздывал, но пробежаться так и не рискнул. Приходить на тренировку позже всех, конечно, неприятно, но менее неприятно, чем свернуть себе шею. Зимняя Москва с ее почти сплошь покрытым тоненькой корочкой льда асфальтом — не лучшее место для пробежек.

Особенно если ты не в кроссовках.


 

— Сдвигаем ступни, колени выпрямлены, руки свободно опущены вдоль тела, лицевые мышцы расслаблены, — медленно и очень четко, как для иностранцев, проговаривал тренер. — Спина прямая-прямая, и мы тянемся макушкой к небу… Еще выше, еще сильнее тянемся!

Допускаю, что для этого смуглого парня, родившегося в Питере, но большую часть своей жизни проведшего в Бангалоре, Нью-Дели и Катманду, мы и впрямь были иностранцами. Он говорил на английском, хинди, тамильском и малаяме почти так же свободно, как на русском, однако не спешил зарабатывать деньги переводами.

За каждое проведенное занятие руководство центра изучения индийской культуры выдавало ему какие-то донельзя смешные гонорары, но финансовые вопросы этого парня, казалось, совершенно не парили. Он занимался тем, чем считал нужным заниматься.

— Представьте, что из вашей макушки выходит луч яркого света, который устремляется вверх, — продолжал тренер, не глядя на нас, но совершенно точно зная, где и как именно сейчас стоит каждый. — Постарайтесь почувствовать его. Он соединяет вас с небом.

Санскритское слово «йудж» означает «связь».

Как и для других древних языков, для санскрита характерна многозначность употребляемых слов, а потому «йудж» — это еще и гармония, и обуздание, и упражнение. Весь комплект по цене одного предмета. Есть люди, которые считают йогу еще одним модным велнес-направлением, вроде пилатеса. Это примерно то же самое, что считать микроскоп специализированным учебным оборудованием для кабинетов биологии.

В самом деле, регулярные занятия йогой способствуют похудению, укреплению сосудов и повышают общий тонус организма. Но это не главное. Йога — способ стать тем, кем ты должен быть, и это работает даже тогда, когда ты просто пытаешься убрать брюхо.

В этой группе я всегда выглядел даже не белой вороной, а фиолетовым сириусянским ежиком. Чисто теоретически это была смешанная группа для продвинутых пользователей, посвящающих самостоятельным тренировкам не меньше часа в день и два с половиной — групповым каждую неделю. Под руководством самого толкового тренера, которого я смог найти в нашем районе. Я ничего не имею против фитнес-йоги, которой можно позаниматься в каждом втором спортивном клубе, но для решения моих задач она не годится. Мне плевать на индекс массы тела и объем мышечной массы. Как правило, меня вообще не очень интересует, как я выгляжу.

Гораздо важнее то, как я себя чувствую.

Каждую неделю в этом зале в течение двух с половиной часов занималось йогой двенадцать женщин в возрасте «чуть за тридцать». И я.

Они ходили сюда, чтобы подтянуть живот, сбросить вес, улучшить общее состояние и после занятий потрепаться с подругами за стаканом сока из моркови и сельдерея. Я — чтобы не дать себе окончательно спятить.

Конечно, я мог бы заниматься сколько угодно правильной йогой дома, один, поглядывая на экран телевизора. Я вообще очень много могу один. И делаю. В этом и проблема.

Сочетание молока, аниса, имбиря и зеленого кардамона способно творить чудеса, превращая в приличный напиток даже самый дрянной дешевый чай. Я не знал, почему Рам Джатравала, осевший в Москве после окончания института, решил открыть свое кафе именно здесь, на задворках, но меня это вполне устраивало. Это скромное заведение с низкими потолками и еще более низкими ценами располагалось дверь в дверь со спортивным залом, так что даже зимой можно было накинуть куртку и идти пить чай, не опасаясь простудиться.

Волосы у меня все еще были мокрыми после душа.

Я сидел у самого окна, высокого, очень тщательно отмытого, выходящего на безлюдную узкую улочку, и беспардонно жрал карри, запивая чаем. Вообще-то сразу после тренировки есть не положено, но я не знал, когда у меня в следующий раз будет время этим заняться.

Я ел и краем уха слушал, о чем разговаривают нормальные люди. Подслушивать чужие разговоры, конечно, невежливо, но что поделать, если кто-то говорит слишком громко? К тому же — каюсь — мне действительно нравится время от времени получать доказательства того, что большая часть мира все еще живет так, словно смерти не существует вовсе. Нормальные люди умеют находить для себя нормальные проблемы.

Любовь.

Деньги.

Социальный статус.

У женщины, потягивающей латте из высокого стакана, были красивые ноги, длинные каштановые волосы и лицо тициановской Марии Магдалины.

— Я не понимаю, хоть убей, почему ты не можешь забыть этого совершенно никчемного парня, — говорила ее подруга с волосами цвета клюквенного джема, сидевшая спиной ко мне. — Тебе всего тридцать пять, ты красивая умная женщина, отлично зарабатываешь и уже могла бы найти себе кого-нибудь поинтереснее.

— Он был особенный. — Магдалина мечтательно улыбнулась. Такая улыбка кажется уместной на губах кого-нибудь не старше восемнадцати, но в ее исполнении она выглядела странно.

— Чем? Тем, что не боялся тратить твою зарплату на свои увлечения? — хмыкнула красноволосая, принимаясь ожесточенно листать меню.

— Тебе не понять. — Магдалина отодвинула свой стакан. — Когда появляется кто-то… мужчина, способный сказать тебе «пойдем со мной» так, что ты вскочишь и побежишь за ним, — это большое счастье. И это никогда не забывается. Иногда даже через много лет ты думаешь, что это и есть любовь, которую ты прошляпила по собственной глупости.

«Стоп», — сказал себе я. Мне очень, очень не понравилось это «пойдем со мной». Это выглядело так, словно мироздание активно намекало мне на что-то, что я упустил, а я не мог понять, что это. Воображаемая собака внутри меня сделала стойку на это словосочетание.

— К тому же он женат! — отрубила красноволосая.

— Ну Мариш… — улыбнулась Магдалина. — Пора бы уже как-то научиться считаться с объективной реальностью. К этому возрасту все приличные парни оказываются женатыми.

— Ты полагаешь? — Красноволосая обернулась ко мне. — Простите за нескромный вопрос, вы женаты?

Мне, наверное, должно было польстить, что она сочла меня приличным парнем. Но я был не в том настроении.

— Мы с женой расстались пять лет назад, — сухо ответил я. — Но — да, официально я все еще женат.

От необходимости говорить что-либо еще меня спасла эсэмэска. Мельком взглянув на экран, я извинился, оставил деньги на столе и торопливо вышел на улицу. Может быть, даже излишне торопливо. Без особой необходимости я стараюсь не врать. Вовсе не потому, что я такой уж честный парень в белой шляпе. Просто врать вредно. У курящего человека дрянь накапливается в легких, у лгущего — в голове. Не то чтобы от этого можно было умереть, но я знаю нескольких ребят, с которыми мы одно время занимались одним и тем же делом, вляпавшихся в большие неприятности исключительно из-за того, что у них внутри было слишком много дряни.

Но есть вопросы, которые я не готов обсуждать так, чтобы оставаться действительно честным. Иногда у тебя нет ничего, кроме той лжи, которую ты выдумал для себя, чтобы продолжать жить. И даже понимая, что это ложь, ты не в силах от нее отказаться.

Просто потому, что тебе больше не на что опереться.


 

Удивительно, но Рашид открыл мне практически сразу. Мне даже не пришлось барабанить в дверь. В полутьме коридора за его спиной поблескивали пустые бутылки.

Он стоял в дверях, похожий на больного гнома, и дышал на меня перегаром — худой, очень смуглый человек небольшого роста. В его темных волосах кое-где проглядывала седина, и майка в желтых разводах висела на нем как на вешалке. Странно, но раньше я никогда не думал о Рашиде как о старике, хотя он был старше меня почти вдвое.

Здесь, в большой и очень запущенной квартире, доставшейся ему от родителей, он жил один. Он вообще всегда был один, сколько я его знал.

Таким, как мы, в одиночку безопаснее.

— За тобой никто не следил? — спросил он.

Я покачал головой. Он недоверчиво хмыкнул и прикрыл на секунду глаза, сосредотачиваясь на своих ощущениях. Потом кивнул и все-таки впустил меня внутрь. По сравнению с ним я вовсе не был параноиком.

— Хочешь выпить? — спросил он, проходя на кухню. — А то полный дом живых людей, а выпить не с кем.

— Можно подумать, ты звал их в гости, а они отказались, — хмыкнул я.

— Чертовы твари, — отозвался Рашид. — Неужели так трудно понять, что человеку плохо? Ты не думай, у меня все в порядке с головой, но есть же очевидные вещи!

Я давно привык к тому, что очевидных вещей в мире не существует вовсе, но спорить с ним не стал. Возражать Рашиду всегда было совершенно бесполезно. Как все хорошие медиумы, он существовал в какой-то своей, параллельной реальности.

— Лиза волнуется за тебя, — вместо этого сказал я.

— Как же, держи карман шире! — буркнул он, доставая из холодильника запотевшую бутылку водки. — Ей просто не на кого повесить мой участок. Срань господня, если бы это что-то меняло. Если бы хоть что-нибудь что-то меняло!

Очень мне не понравилось, как он это сказал — спокойно и совершенно обыденно. Без возмущения.

— Что ты имеешь в виду? — Я уселся напротив него и водрузил локти на стол.

— Что я имею? — переспросил Рашид, свернул пробку с бутылки и сделал несколько длинных глотков прямо из горлышка. — У старика, живущего прямо надо мной, неделю нами умерла жена. Симпатичная такая, чистенькая бабушка-одуванчик. Умерла быстро, вероятно, даже без мучений, за несколько дней. В тот день, когда она уехала на «скорой» в больницу, он простыл. Зима. Холодно. Пожилой и не слишком здоровый человек. Ничего удивительного. А когда смог подняться, ему сообщили, что труп его жены уже сгорел в больничном крематории — вот, пожалуйте забрать урну с прахом и соответствующие бумаги. И теперь я все время думаю — чье место она заняла? Того парня из автомастерской, которого мы отправили домой неделю назад? Той грустной старухи в дурацкой розовой шапке? Той маленькой девочки, которую ты нашел на Трех вокзалах в прошлом месяце? Нам кажется, что от нас есть польза. Но хозяева отпущенных нами мертвых все еще хотят получать свои легкие деньги. Вся наша работа, Кир, только вынуждает подонков искать себе новых рабов.

— По-твоему, было бы лучше оставить их в покое? — спросил я. — Пока мы делаем то, что мы делаем, те, кто поднимает мертвых, не могут чувствовать себя в безопасности. Это уже кое-что.

— Удобная философия. — Рашид зло усмехнулся. — Ты видел, как хомяк крутит колесо? У него клетка тридцать на тридцать и на сорок пять. Ему надо чем-то заниматься, чтобы не спятить. И вот он бегает в этом колесе, как дурак, и думает, что изменяет мир.

— У тебя есть другие варианты? — поинтересовался я.

— У меня есть водка, — сказал Рашид. Взял со стола стакан, дыхнул в него зачем-то, поставил обратно. — Бывает, это все, что остается. Вчера ко мне заходила одна… Принесла вот. У нее муж дурной, любит ее по двору гонять, детям тоже достается… Все просила, чтоб я его закодировал. Экстрасенс хренов. Пришлось постараться.

— Ты это сделал? — опешил я. — Как?

Вам не скажет об этом ни один «белый маг в десятом поколении», ни одна «приворожу любимого 100% гарантия», но на самом деле живого человека практически невозможно заставить сделать что-то против его воли. Можно запугать. Можно соблазнить. Но он без раздумий воспользуется для бегства первой же лазейкой в вашем договоре, которую отыщет. У живого в рукаве всегда прячется джокер — его свободная воля. Хочет быть алкашом? Как ни кодируй, извернется, найдет себе оправдание и напьется. Хочет изменять или лупить жену? Отыщет причину, по которой это будет совершенно необходимо.

Абсолютное послушание знакомо только тем, кто уже мертв.

— Как-как… Лопатой по хребту, вот и вся кодировка. — Он хмыкнул. — Просто и надежно, никакой гребаной мистики.

— Для этого нужно сначала найти того, кому следует дать по хребту лопатой, — заметил я. — А лучше тебя этого никто не умеет.

— Уговариваешь? — прищурился Рашид. — Не надо, не трать время. Это единственная настоящая ценность, которая есть у нас обоих. Я знаю, зачем ты пришел. У тебя проблемы с Рамоной Сангре. Но я тебе тут не помощник, нет, не помощник, даже не думай.

Пожалуй, я бы меньше удивился, если бы он и мне врезал лопатой по спине. Исключительно из благих побуждений.

— С чего ты взял? — спросил я.

— От тебя воняет, — объяснил он. — Это же очевидно.

Я ничего не чувствовал, но, если Рашид говорил, что от меня воняло, значит, так оно и было. Во всяком случае, для него. Почти все знакомые мне медиумы пьют, чтобы не ощущать того, что большинству людей недоступно, но во всем мире не нашлось бы столько спиртного, чтобы сделать Рашида «глухарем». Его мир был полон запахов. То, что для меня было бы холодным и скользким, ему казалось вонью.

— Ты сцепился с одним из кровососов Сангре, — добавил он. — С молодым кровососом, следовательно, живой ты ей нужнее, чем мертвый. Она вряд ли хочет, чтобы ты вошел в число ее детей — для этого она слишком умна. Значит, ей требуется, чтобы ты выполнил для нее какую-то работу. Заметь, я не спрашиваю тебя, что это за работа. Чем меньше я знаю, тем крепче сплю. Может, я и рад был бы помочь тебе, но не могу.

Те, кто знаком с Рамоной Сангре, не рискнут пытаться отбить у нее ее добычу.

Интересно, остался еще в Москве кто-нибудь, кто знал о ней меньше, чем я?

У Рашида дрожали руки и, наливая, он выбил стеклянную дробь по краю стакана. Но выпить это ему не помешало. Он почти не пьянел, сколько бы ни заливал в себя. Спиртное делало его более спокойным, чем обычно. Практически нормальным. Но даже это сейчас помогало ненадолго — разговаривая со мной, он трезвел на глазах.

— Я должен бояться? — спросил я.

— Да, вообще-то должен. — Он кивнул. — У нее есть власть. Некоторые болтают, что она появилась здесь еще до того, как русские построили Москву, но я этому не верю. Хотя бы потому, что в то время ей нечего было делать здесь.

— Она всего лишь вампир, — отозвался я.

— Она очень, очень старый вампир. — Рашид покачал головой. — Не стоит ее недооценивать. В тот день, когда ей понадобится твоя голова, ты сам ее отрежешь и заплатишь за доставку. Если ты скажешь ей «нет», она сделает из тебя фарш, чтобы нажарить котлет к ужину. Она не из тех, кто прощает такие вещи.

— Уже сказал, — признался я.

— Тогда ты труп, — сообщил мне Рашид. — Водки хочешь?

Пожалуй, что да, я хотел водки.

Рашид встал, чтобы достать второй стакан, а я остался сидеть. Трудно выглядеть крутым парнем, глядя на кого-нибудь снизу вверх, но рядом с ним я в любом случае не был крутым парнем.

— Спасибо, что предупредил, — сказал я. — Но я к тебе вообще-то не за этим приехал.

— Ты нашел проблему более серьезную, чем тысячелетний вампир, у которого возникла идея насчет того, как тебя использовать? — Медиум восхищенно покачал головой. — Талант! Самородок! И где таких делают?

— Это был опытный образец, который так и не выпустили в массовое производство, — успокоил я его. — Дело вот какое — в столице объявился новый некромант. Я видел следы его работы, и он сильнее любого из тех, кого я знаю. Он смог оморочить и убить шестерых человек в центре города — никто не заметил ничего подозрительного. На месте убийства не осталось даже призраков.

— Некроманты обычно не убивают. — Рашид нахмурился. — Если только…

— Именно, — подтвердил я. — Это было жертвоприношение.

— Шесть трупов… — пробормотал он. — Кто ему отозвался? Должно быть, у него интересный напарник с той стороны границы.

— Я не смог понять, кто это был, — сказал я. — Что-то очень старое… и легкое. И еще одно — что бы это ни было, оно не питается кровью.

— Существуют ритуалы, позволяющие забирать у живых силу, не трогая кровь. — Рашид пожал плечами и раздраженно отодвинул ополовиненную бутылку. Для него это был подвиг.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я.

— Ты отлично понимаешь, — буркнул он. — Не делай вид, что это не так.

Черт. Это было то, чего я боялся больше всего. У меня с самого начала было такое чувство, словно мне достался худший из возможных раскладов, но я надеялся, что у Рашида найдется другая версия. Во всяком случае, обычно она у него была.

— Смерть, — сказал я.

— Смерть. — Рашид кивнул. — Во тьме живет множество тварей, которым кровь без надобности, но они ни за что не откажутся попировать ужасом последних минут. Все складывается один к одному, Кир. Тебе придется поговорить с Рамоной Сангре.

— Ты думаешь, это ее работа? — спросил я.

— Нет. — Он покачал головой. — Но если в чьем-то доме завелись крысы, хозяин наверняка захочет об этом узнать. Рамона — очень старая и мудрая женщина. Она не будет устраивать неприятности тому, кто ловит крыс в ее доме. Если кто-то может помочь тебе поймать убийцу, то только она.

— По-твоему, она захочет помочь мне? — спросил я.

— Это неправильный вопрос. — Рашид усмехнулся. — Правильный вопрос — чего тебе это будет стоить. И готов ли ты заплатить эту цену.

Пожалуй, это была самая плохая из сегодняшних новостей.

В том мире, где живет большинство нормальных людей, очень многое можно сделать с помощью денег.

Надоело мыть посуду вручную? Купи посудомоечную машину.

Ненавидишь убираться в квартире? Найми кого-нибудь, кто будет заниматься этим за тебя.

Не разбираешься в налоговой отчетности? Найди компанию, которая на этом специализируется, заплати деньги и забудь о своей проблеме.

Солидный счет — причина для гордости и неплохой аргумент в любом споре, инструмент для решения вопросов и ключ от всех дверей. Тот, кто платит, обычно получает право заказывать музыку и танцевать девушку, если ему это зачем-нибудь нужно. Мне нравятся те, кто любит деньги, — с ними легко иметь дело. Расход, приход, прайс-лист, счет за услуги — все это простые и безопасные вещи.

Для кровососов деньги не имеют ценности — они могут получить сколько угодно в любой момент, когда им это потребуется. Соседям с той стороны мира, куда нормальные люди обычно не заглядывают, финансовая сторона человеческого бытия и вовсе не понятна: миллион долларов представляет для них такой же интерес, что и бутылочный осколок. Но это совсем не значит, что хоть кто-то из них будет готов сделать для вас что-нибудь бескорыстно.

Просто платить за эту помощь вам придется не той валютой, к которой вы привыкли.


 

К вечеру на улице стало как-то совсем холодно и противно. Снег вихрился под ногами и пытался пробраться за шиворот — не то чтобы полноценная метель, но довольно поганая погода. Чертовски хотелось спать. Вот только нормально выспаться мне не светило совершенно точно. Если бы я был офисным менеджером, я вставал бы каждое утро в одно и то же время, чтобы вечером вернуться домой, выбросив из головы капризы клиентов, придирки начальства и бумажные заморочки. И никто бы не считал это ненормальным. График моей работы нестабилен. Бывает, что я никому не нужен в течение пары месяцев — тогда я уезжаю из Москвы, взяв с собой только банковскую карту и мобильник. Сплю. Ем. Купаюсь. Разговариваю с людьми. А потом наступает время, когда мне приходится бежать как можно быстрее только затем, чтобы оставаться на одном месте. Результат нужен уже вчера, в крайнем случае — прямо сейчас. И если его не выдать, случится дед-лайн, причем не только у меня.

Вероятно, я сам виноват в этом.

На этой неделе мне было чем заняться. Целый букет проблем, требующих немедленного решения. Идеи Рамоны Сангре по моему трудоустройству. Бешеный некромант. Пропавший бойфренд Марины. И еще кое-что следовало докупить к субботней вылазке в промзону.

Я решил начать с самого простого.

По-хорошему за мятой и имбирем мне следовало отправиться на Тульский рынок, но в пять вечера там уже делать нечего. К тому же имбирная крошка в бумажных пакетиках, валяющаяся на полках практически каждого супермаркета, действует ничуть не хуже натурального корня имбиря. Минус у нее только один — потом кухню пылесосить надо, поскольку крошка во время ритуала разлетается по всему полу. Но ведь это не так страшно, правда?

К имбирю я добавил пучок чуть подвядшей мяты, бутылку безглицериновой водки, соль и десяток обыкновенных хозяйственных свечей. Декоративные синие были бы лучше, но и такие сойдут. При проведении большинства ритуалов цвет рабочей свечи не так важен, как принято считать. Гораздо важнее то, что ты сам думаешь по этому поводу. Все предметы, используемые в ритуальной магии, — всего лишь инструмент для сосредоточения, костыли, помогающие настроиться на нужную волну. Теоретически можно вообще обойтись без них и работать напрямую с образом алтаря у себя в голове.

Наверное, в критической ситуации я был бы на это способен, но наличие материальных расходников облегчает работу. К тому же кроме свечей, соли и земли существуют вещи, без которых действительно нельзя сделать ничего серьезного. По большому счету, я пришел в магазин именно за ними, но почему бы не прихватить по дороге и все остальное?


 

Карпы в аквариуме были слегка облезлыми и сонными, но, во всяком случае, живыми. Они печально тыкались носами в стекло, разевали рты и ждали смерти. Фиговая судьба, если подумать, но другой им все равно не было положено.

— Почистить? — поинтересовался улыбчивый таджик, занося нож над моей рыбой.

— Нет, спасибо, — торопливо отказался я. — Я сам. Дома.

Еще не хватало, чтобы он убил ее. Некоторые вещи в своей жизни мы должны делать самостоятельно, никому другому это не поручишь.

Всем известно, что убийство — это плохо. Почти все нормальные люди придут в ужас, если вы скажете им, что вам приходилось совершать жертвоприношения во время проведения магических ритуалов. При этом ежедневно в мире убивается около миллиона коров и около двух миллионов цыплят только для того, чтобы каждый желающий мог вовремя получить свой гамбургер или куриную котлетку на ланч.

Мне это кажется ханжеством.

Почему отнимать у животного жизнь, чтобы съесть его мясо или напялить на себя его шкуру, — нормально, а сделать то же самое в иных целях — противоестественно? Я знаю кое-кого, кто в качестве платы предлагает своим помощникам с другой стороны мира собственную кровь. Иногда это работает, если речь идет о существах, достаточно могущественных, чтобы принять ее. С такими я стараюсь не иметь дел, а многие духи вполне могут обойтись кровью жертв с неразвитым сознанием. Цыпленка. Голубя. Рыбы.

И сейчас мне нужно было поговорить с одним из них.

Во всяком случае, это лучше, чем просить совета у тысячелетнего вампира. Ну по крайней мере, безопаснее.


 

Рыба слабо трепыхалась.

Через кончики пальцев в меня переливалась ее сонная, равнодушная безнадежность. В воде, налитой в термопакет, кислорода уже практически не оставалось, но умирающий карп все равно открывал и закрывал рот, прокачивая ее через жабры. Инстинкты работают даже тогда, когда от этого нет никакого толку.

Я открыл дверь и тут же почувствовал — что-то не так. В моей квартире кто-то побывал. Мои любимые мохнатые тапки валялись в углу прихожей, зонт был небрежно прислонен к стене, а пачка старых газет лежала на полу, а не на обувном ящике. И главное, теперь здесь иначе пахло.

Я терпеть не могу, когда кто-то перекладывает мои вещи, даже если это просто старые газеты. Мне очень не нравится, когда в мое отсутствие ко мне приходят гости, которых я не приглашал. Во-первых, это невежливо. Во-вторых, моя личная статистика утверждает: если кто-то пробрался к вам в дом без вашего ведома, он хочет вас либо ограбить, либо убить. Ни один из предложенных вариантов меня, понятное дело, не устраивал.

Некоторые из моих знакомых считают, что у меня паранойя. Меня утешает только то, что паранойя бывает у живых. Я вдохнул, выдохнул, поставил пакет у двери и, вынув из кармана «Удар», вошел в комнату. Все равно это пришлось бы когда-нибудь сделать.

В моей постели лежал незнакомый мужик. Голый. И мертвый.

Я метнулся на кухню, в ванную, на всякий случай проверил туалет. В квартире больше никого не было. Это смущало меня больше всего. Труп в твоем доме — штука очень неприятная. Вдвойне неприятно, если ты не знаешь, откуда он там взялся. Чужаку трудно попасть ко мне домой — с некоторых пор я стал относиться к гостям с большим подозрением. Но трудно — еще не значит невозможно. Некромант, на которого наткнулся Селиверстов, вполне мог бы провернуть нечто подобное. Мое счастье, что мы еще не были представлены друг другу. Подозреваю, что его подарок оказался бы более… подвижным.

На всякий случай я внимательно осмотрел труп.

Обычное мертвое тело, ничего особенного.

В этот момент в дверь позвонили, а потом еще и принялись стучать ногой. Просто отлично! Кто-то не только подкинул мне труп, но и позаботился о том, чтобы его нашли. Смысл шутки немедленно прояснился, но легче мне от этого не стало.

Я вывел на монитор изображение с камеры на лестничной клетке. За дверью стоял мужчина в толстой кожаной куртке, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. На его левой щеке росла бородавка, в самой середине которой торчало два черных волоска.

— Кто там? — спросил я.

— Охранное агентство «Лютик», — представился визитер. — К нам на пульт пришел сигнал из вашей квартиры, а потом мы получили звонок, что из этой квартиры доносятся крики о помощи и кого-то явно убивают. Откройте дверь, я должен провести проверку.

— Не стоит беспокоиться, у меня все в порядке, — отозвался я, лихорадочно соображая, куда и как мне прятать труп, если мужик соберется ломать дверь. Не уверен, что у него было такое право, но тот, кто решил устроить мне неприятности, явно хорошо подготовился. С него бы сталось подкинуть охране липовые доказательства моей преступной деятельности.

— У нас есть основания предполагать, что у вас в квартире труп, — сообщил мужик. — Немедленно откройте дверь, или мне придется ее выломать.

Ненавижу оказываться правым!

— Это какой-то розыгрыш? — спросил я. — Я вас впервые вижу и пускать в дом не намерен. Уходите, или я вызываю милицию.

— Вот мое удостоверение, — сказал мужик и, достав из кармана куртки коричневую книжицу, аккуратно раскрыл ее перед глазком видеокамеры. — Вы откроете дверь по-хорошему?

Черт, это действительно было удостоверение сотрудника охранного предприятия, обслуживавшего наш дом. Того самого, на чей пульт шел тревожный сигнал из моей квартиры.

— Нет, — твердо сказал я. — Это плохая идея. Во-первых, я собираюсь спать, во-вторых, мне долго одеваться, потому что я не помню, куда бросил штаны, а в-третьих, у меня очень сильно болит голова.

— Напрасно. — Стоящий за дверью противно цокнул языком и вздохнул.

Зажужжал движок, и из подъехавшего лифта на лестничную площадку вышли два человека в милицейской форме. Одного из них я знал в лицо.

— Участковый уполномоченный старший лейтенант Хуснутдинов! — представился он. — Получили ваш сигнал. Возникли какие-то проблемы?

— Да вот, открывать отказывается, — наябедничал охранник.

Гамзат Хуснутдинов, присматривавший за порядком в нашем районе уже пару лет, проникновенно уставился в камеру.

— Кирилл Алексеевич, не глупите. Не надо создавать сложности нам и себе, — сказал он. — Откройте дверь, и мы вместе во всем разберемся. Не сомневаюсь, что это какое-то недоразумение. — И добавил, обращаясь к охраннику: — Да я его знаю, нормальный мужик, хоть и с прибабахом — незнакомых людей в дом старается не пускать. Наверняка с кем-нибудь не поладил, но порядок есть порядок. Проверить надо. Удачно, что мы недалеко тут были.

Конечно, я так и поверил. Они оказались здесь совершенно случайно. Так всегда и бывает. Особенно если это кому-нибудь выгодно. Я бы не отказался узнать имя продюсера этого шоу.

— Так мы можем войти? — нетерпеливо спросил сотрудник «Лютика».

— Подождите, — попросил я. — Мне одеться надо.

Я постарался перетащить его в ванну как можно аккуратнее. Черт с ним, потом засыплю все хлоркой и залью «Белизной». Должно помочь. В крайнем случае куплю новую акриловую ванну, не такие уж это огромные деньги.

Вполне подъемные, если подумать.


 

Эти трое вошли в мою квартиру так, как будто имели на это полное право. Охранник тут же рванул в комнату, словно знал, где и что искать. Хотя почему «словно»? Он сказал, что у него есть основания предполагать, что у меня в квартире труп. Тот, кто предоставил ему эти «основания», уж наверное знал, где оставил свой сюрприз.

Его ждало разочарование: не только трупа, но и никаких следов оного в комнате не осталось. Перепугавшись, я способен на многое. Жаль, не на все, что нужно.

— Чем это у вас пахнет? — спросил Хуснутдинов. Его взгляд мгновенно стал тяжелым и колючим. Может быть, до этого он и впрямь считал, что все происходящее — дурацкое недоразумение. Вот только его нос был с этой версией не согласен.

— Извините, ребята, меня рвало, — сказал я. — У меня температура, и я двое суток не спал, потому что прошлой ночью консультировал на месте преступления ваших коллег — майор Селиверстов может это подтвердить. Я вас очень прошу, посидите две минуты на кухне. Там есть чай, кофе и бутылка коньяка. Чувствуйте себя как дома. А я, простите, сейчас пойду и лягу, потому что мне надо поспать хотя бы пару часов перед дежурством. Если вам действительно обязательно нужно поговорить с кем-нибудь о том, что происходит в этой квартире, поговорите с моим другом. Я скажу, чтобы он поторопился.

— Вы не один? — подобрался охранник, выходящий из комнаты. Странно, что это его удивило. Предполагалось, что он ничего обо мне не знает.

Или нет? Интересное дело…

— Да. У меня приятель гостит, — сказал я. — Надеюсь, он сможет все вам объяснить, а потом закроет за вами дверь. Я отсюда никуда не денусь, будет очень надо — потом разбудите и заберете с собой.

Это было довольно глупо — стучаться в дверь ванной, где лежит труп. И говорить: «Заканчивай там, потому что пришли люди в форме и очень хотят поговорить с тобой». Но, если честно, я был бы очень счастливым человеком, если бы дурацким монологом возле двери все и ограничилось. На моей памяти никто не блевал от того, что глупо выглядел.


 

Подобно другим предметам, мертвое тело способно хранить память о своем владельце, хотя и весьма недолго. Именно этим я и собирался воспользоваться. У меня была проблема и целых два варианта ее решения — несказанная роскошь. Я мог поднять своего гостя как зомби, выдернув его душу из следующего рождения и засунув ее обратно в покинутое тело. Или напялить это тело на себя, молясь о том, чтобы клиент умер недавно, без мучений и не был носителем никакой опасной заразы. Плоть хорошо умеет помнить свои страдания. Это довольно рискованный фокус — дать ей возможность поделиться ими с тобой.

Угадайте, что я выбрал.

Да, иногда я веду себя как придурочный идеалист. Но это мое решение и мой риск. У тех, кого поднимают насильно, нет возможности отказаться от этого приключения.

Мужика звали Максим, и он работал на автобазе. Накануне ему исполнилось сорок семь, и он умер на второй день празднования этого события. Я знал, что теперь у меня пару недель будет ныть правый нижний зуб мудрости, придется чистить печень, и сердце время от времени будет пошаливать. Чужие болячки очень заразны, а мой гость редко посещал врачей, зато много и беспорядочно пил.

Он был холодный и липкий изнутри, как мороженое, забытое ребенком на скамейке и уже успевшее прокиснуть. Мое собственное тело сейчас посапывало носом на диване, лицом к спинке, накрытое шерстяным клетчатым пледом. Впору взвыть было, так мне хотелось вернуться в него. Вместо этого я открыл чужие глаза, слегка растерялся, пытаясь приноровиться к чужой близорукости. И аккуратно, стараясь не совершать резких движений, выбрался из ванны. Мышцы работали вполне прилично.

В контейнере для грязного белья обнаружилась кое-какая одежда. Я напялил на тело старые джинсы с разлохмаченными понизу штанинами и футболку не первой свежести, из тех, что никогда мне не нравились, но выкидывать было жалко. Максим оказался пошире, чем я. Джинсы едва застегнулись, и молния все время норовила разъехаться.

Его собственные шмотки, заляпанные кровью, комом лежали под ванной, а бедренная артерия оказалась аккуратно вскрыта. В его теле почти не осталось крови. С точки зрения законов биомеханики, двигаться он не мог, однако в некоторых случая суровость законов нивелируется необязательностью их исполнения. Искусство некромантии сродни искусству давать взятки, чтобы заставить нужных людей закрывать глаза на то, что ты делаешь.

Только в моем случае взятку следует совать мирозданию, а это весьма жадный чиновник.

Его тело точно знало, что оно мертво, и теперь изо всех сил старалось убедить в этом меня. Я был вынужден схватиться за раковину, чтобы не упасть — горло перехватило, и внутри, там, где у живых бьется сердце, заболело так сильно, что я едва не прикусил губу. Мне хотелось лечь и сдохнуть прямо сейчас, вот на этом самом месте, чтобы все это наконец-то кончилось.

Вместо этого я нащупал на угловой полке дезодорант и брызнул себе в лицо. Жжение привело меня в чувство. Я торопливо закапал в глаза «искусственную слезу», достал из кармана брюк, спрятанных под ванной, паспорт и вышел к представителям органов правопорядка.

Будем надеяться, что никому не придет в голову вызвать мне врача.

Я провел гостей по квартире, чтобы они могли убедиться, что никаких покойников здесь нет, однако сколько-нибудь пристального внимания удостоилось только мое собственное тело, негромко похрапывающее на диване.

— Может, в тумбочке посмотреть? — задумчиво интересовался Хуснутдинов, едва сдерживая смех. — Или вот под кухонной раковиной еще неизученное пространство осталось…

Участковый был уверен, что над охранным агентством кто-то зло подшутил, потому что на недоразумение это было мало похоже.

Я, пожалуй, тоже решил, что это чья-то неудачная шутка, если бы не одно «но».

Охранник из «Лютика», увидев выходящего из ванной Максима, резко побледнел и теперь глядел на него как на привидение. Тело действительно уже начало потихоньку отекать и неважно выглядело, но это легко было принять за последствия алкогольного марафона. Неприятно, конечно, но ничего неестественного. Ничего такого, что могло бы напугать взрослого мужика с травматическим пистолетом в кобуре.

И тем не менее охранник смотрел на меня с таким ужасом, точно я был дьяволом. Раньше у меня никогда не получалось читать мысли, но этот парень думал так громко, что этого нельзя было не услышать.

Он знал, что разговаривает с мертвецом, боялся его до усрачки и все равно продолжал задавать вопросы. Храбрый чувак. Очень храбрый, но глупый. Похоже, он только сейчас действительно начал понимать, во что ввязался. Хотел бы я знать, кому взбрело в голову организовать это странное шоу.

Кто я такой? Что я тут делаю? Как сюда попал? Хорошего объяснения у меня для него не было — к моменту появления в моей квартире Максим был уже полчаса как мертв. Пришлось импровизировать.

Есть причина, по которой я не люблю врать. Я не очень-то умею делать это. Даже самое простое и банальное вранье вроде «жена-дЭвушка ушла к другому, пил, еще пил, не помню, как оказался в этом районе, завалился к знакомому пожаловаться» на самом деле всегда тянет за собой необходимость выдумывать кучу подробностей. Когда ушла ваша жена? Сколько времени не пьете? Вы живете по месту прописки? Откуда вы знаете владельца квартиры, где ночевали? В котором часу вы приехали? Вы уверены, что здесь не было никакой драки? А кто и по какой причине кричал?

Говорить правду, какой бы неприятной она ни была, в миллион раз проще. Но не в этот раз.

Трудно надеяться на снисходительное отношение, заявив: «Я понятия не имею, кто сообщил вам, что здесь произошло убийство, но — да, у меня в квартире труп. И я клянусь, что даже не представляю, откуда он мог тут взяться». Тем более что кое-какие догадки на этот счет у меня все-таки были. Другое дело, что я не рискнул бы озвучить их даже под дулом пистолета.

Смерть — далеко не самая худшая вещь, которая может с вами случиться.


 

Не знаю, что течет в русле Москвы-реки, но это точно не вода. Вода замерзает при нуле по Цельсию. Москва-река — нет.

Было около девяти вечера, когда я вывел труп на улицу, заверив участкового в том, что хорошо себя чувствую и, наверное, уже поеду домой. Бородавчатый охранник из «Лютика» старался держаться от меня подальше, пока мы ехали на лифте вниз. И он избегал встречаться со мной глазами. Серьезно, он не глядел на меня даже тогда, когда докапывался с вопросами — уткнулся в какие-то свои бумаги, бормоча вопросы, как молитву. Не знаю, с чего он взял, что покойнику опасно смотреть в глаза. Если какому-нибудь мертвецу понадобится вас убить, ему будет все равно, смотрите вы на него или нет. Но он вцепился в меня как клещ и не отставал, пока не выяснил все, что ему было надо.

Чертовски храбрый парень, я серьезно. Хотел бы я, чтобы он играл на моей стороне.

Шел снег. Ледяное московское небо, обросшее тучами, низко нависало над улицами. Внутри у меня было холодно и скользко, ноги все норовили подогнуться, но я ни разу не потерял концентрации, пока шел пешком до набережной. Я мог бы гордиться собой, если бы у меня еще оставались на это силы.

Немного найдется идиотов, гуляющих вдоль Москвы-реки в районе промзоны зимним вечером, когда ветер все время норовит швырнуть тебе в лицо пару горстей колкого снега. Здесь под ногами скрипит битое стекло, присыпанное снежной крошкой, на пару километров вокруг нет ни одного целого фонаря, и от воды так явственно несет дерьмом и бензином, что даже утки не рискуют греться у стоков. Должна быть очень серьезная причина, чтобы погнать кого-то в такую погоду шляться в подобное место.

У меня она была.

Я убедился в том, что никто не смог бы разглядеть меня в темноте, а потом неторопливо перелез через ограду, посмотрел на воду, подернутую радужной нефтяной пленкой, и прыгнул. Черт с ними, с ботинками. Они мне все равно никогда не нравились.

Я открыл глаза, перевернулся на живот, и меня вывернуло. И мире существует не так много вещей, более унизительных, чем сблевать на ковер. Кто бы ни прислал мне этот остроумный подарок, он будет мне должен. Как минимум я заставлю его заплатить за химчистку.

Мобильник в кармане джинсов, висевших на спинке кресла, выдал вступительные аккорды «Лунной сонаты». Меня нельзя назвать фанатом классической музыки, и я лет пятнадцать, с тех пор как закончил школу, не был в консерватории. Но во всяком случае, она не бесит меня, когда я вымотан. Некоторые вещи не становятся хуже от того, что ты их не понимаешь. Я протянул руку, достал трубку и нажал громкую связь. Прежде чем подносить что-то ко рту, мне следовало хотя бы умыться.

— Кир, — Селиверстов явно обрадовался тому, что я все-таки ответил, — хорошо, что ты еще не спишь. Ты мог бы…

— Никуда не поеду! — перебил его я. — Совесть имей, я уже на ногах не стою.

— Ты мог бы приехать завтра утром? — закончил Селиверстов подозрительно мягко. — У нас появились новые… факты по делу.

Он сделал такую маленькую паузу, что в обычном состоянии я бы вообще ее не заметил. Но сейчас каждая его фраза была для меня чем-то вроде гиперссылки, ведущей на картинку-демотиватор. Он думал прямо мне в голову и делал это очень громко. Я предпочел бы не знать, что происходит в его голове, но меня в этот раз почему-то забыли спросить. Мой желудок снова подкатил к горлу, но я сумел удержаться.

— Сколько? — спросил я. Мне было жутко холодно. От этого холода не спасал даже толстый серый плед, в который я замотался до самого подбородка, пытаясь согреться. Перед глазами у меня все еще стояла черная речная вода. Знаете, иногда натянутое на голову одеяло помогает справиться с ночными страхами, но у меня был не тот случай.

— Двое, — ответил он. — Способ убийства по предварительной версии тот же, что и в той квартире, куда я тебя возил. Я хотел бы, чтобы ты подъехал на место преступления.

— Нет, — сказал я. — К тебе в отдел — еще куда ни шло, но не туда, где только что кого-то убили. Я сейчас не в том состоянии, чтобы рисковать. Не хочу повторения того, что произошло в прошлый раз, а это вполне вероятно.

— Да, я как раз хотел тебя спросить… — Олег замялся. — Там, в квартире… Что это было?

Он хотел знать, откуда взялось то, что его напугало. Ему нужен был четкий и простой ответ. Проблема в том, что мне он тоже был нужен, но я понятия не имел, где такие раздают.

— Послушай, я знаю, что подверг тебя опасности, — помолчав, отозвался я, — но я действительно не мог предположить, что такое реально случается. У тебя было нечто вроде… эпилептического припадка. Человек, который устроил там жертвоприношение, призвал тварь, присутствие которой ты почувствовал, но не смог осознать. Мне приходилось встречаться с чем-то подобным, но я не знаю никого, кто был бы способен задержать здесь такое существо после того, как ритуал завершен. Невозможно остановить грузовик голыми руками. И так вышло, что эта тварь смогла заметить и достать тебя прежде, чем я сообразил, что происходит и…

— Это ты меня достал, Кир, — перебил меня Селиверстов. — Тебя не об этом спрашивают. У меня такие припадки через раз при температуре случаются, так что срал я на них с колокольни. Объясни мне, какого хрена я видел в пустой квартире ползающих зомби? Что это за, черт побери, новая мода?

— Это как раз неопасно. — Я пожал плечами, забыв о том, что мой собеседник находится по ту сторону телефонной трубки. — Отпечатки. Следы того, что там происходило. Когда и выдернул тебя из приступа, ты просто увидел то, что с самого начала видел я.

— Я теперь на эту долбаную хрень, наверное, до пенсии во сне буду любоваться, — сказал Селиверстов.

— Не думаю, — отозвался я. — Месяц, может быть. Я орал во сне около двух недель, но взрослые хуже приспосабливаются к таким вещам.

— Ты никогда мне этого не рассказывал, — пробормотал Селиверстов.

Я ошибся или в его голосе действительно проскользнула обида? Хорошо бы. Никто не обижается на монстра, если тот забывает поделиться с тобой своими проблемами.

— Олег, мне тогда было восемь. — Я усмехнулся. — И единственный, кто успел тогда об этом узнать, — мой отец. Он меня выдрал за дурацкие фантазии и отправил на все лето в трудовой лагерь. После этого мне было проще считать, что молчание — золото. Тем более, что ты все равно не смог бы ничего для меня сделать. Забей.

— И каждый раз, когда я прошу тебя помочь, ты вынужден этой дрянью любоваться? — зачем-то уточнил Олег.

— Все в порядке, — сказал я. — Воображаемые зомби не кусаются. И, кроме того, на днях я умудрился поцапаться с одним немертвым и поэтому сейчас такие вещи ощущаю острее, чем обычно. Через пару недель пройдет.

— Ты чокнутый, — сказал Олег. — Ты гребаный чертов псих. Я постараюсь выбить тебе премиальные, но ничего не обещаю.

Я мог бы возразить ему. Действительно, в мире полно людей, более чокнутых, чем я. Театральные актеры — из тех, кто годами работают в массовке и на третьих ролях в надежде получить однажды возможность сыграть Гамлета. Медики, сутками пашущие за копеечную зарплату на «скорой помощи». Школьные учителя. Сотрудники МЧС. Бесплатные психологи в кризисных центрах. Ребята из общественных организаций, занимающиеся поддержкой детских домов и приютов для престарелых. Все те, кто тащит на себе чужие проблемы, хотя это тяжело и неудобно, просто потому, что кроме них это делать некому. Но правда заключалась в том, что я на самом деле был чокнутым. В нашей профессии других не бывает.

— И, знаешь, — добавил Олег, помолчав немного, — ты звони, если что. Если подумать, я ближайшую пару недель не так чтобы очень занят. По пиву дернем или шашлыки какие…

Я чувствовал себя так, словно содержимое моей черепной коробки выложили в блендер, хорошенько взбили, а потом залили обратно. У меня страшно болела голова и желудок крутило так, словно он взбесился. Мне только что пришлось утопиться в Москве-реке.

Я лежал на кровати с трубкой, прижатой к уху, и улыбался как дурак.

Когда я смог встать, скатал ковер ногами в рулон и оттащил в ванную. Ладно, если честно, его давно пора было почистить, просто все руки не доходили. Всегда можно найти дела более важные, чем заниматься ковром.

Вот только рыба в пакете сдохла.

Прекрасно. Просто офигенно. Именно тот штрих, которого мне не хватало для полного счастья.


 

Было около двух часов ночи, когда я наконец вышел на улицу в собственном теле. Под подошвами кроссовок похрустывал лед. Вокруг фонарей, как пчелы, вились снежинки. Для меня зимой это, пожалуй, лучшее время суток — нормальные люди уже спят, во дворах стоит тишина и, может быть, пара машин проезжает в час по улице, нашаривая дорогу впереди желтыми лапами фар. По черному небу рассыпана белая манка зимних звезд, а желтый круг луны едва не касается нижним краем крыши пятиэтажки напротив.

Красотища феерическая, стоял бы и втыкал во все это, честное слово. Но в два часа ночи очень трудно найти кого-нибудь, кто сделал бы мою работу за меня. И в идеале так, чтобы ее не пришлось потом переделывать.

Зоомагазины в такое время уже не работают, а в супермаркетах вся свежая рыба давно выпотрошена и выложена на лед. Я прошелся до метро и обратно: голубей видно не было и даже помойные крысы, обычно отирающиеся возле шаурмовочной, куда-то попрятались. Не иначе предчувствие сработало.

Из тех проблем, с которыми мне предстояло разобраться, подождать до утра могли практически все. На поиски бойфренда Марины у меня оставалось еще несколько дней, и даже если бы я прямо сейчас выяснил, где следует накрывать некроманта-маньяка, внятные доказательства его виновности все равно пришлось бы собирать еще некоторое время.

И не мне.

В том, что иногда мне приходится работать в команде, есть и свои положительные стороны. Предполагалось, что я должен только найти монстра, чтобы большие страшные парни в разгрузках и кевларовых бронежилетах смогли прийти и убить его. Вот только я понятия не имел, что это за монстр. И сильно подозревал, что парни Селиверстова могут и не оказаться для него достаточно большими и страшными. Согласно одной популярной теории, ты — это то, что ты ешь. Если верить Рашиду — а на моей памяти он никогда не ошибался, — мне предстояло отыскать того, кто питался смертью.

Как его можно убить, я и близко не представлял. В любом случае для построения нормального плана у меня пока было маловато информации.

На самом деле существовала только одна вещь, которую мне действительно необходимо было выяснить немедленно. Мне не улыбалось ночевать в квартире, в которую кто-то умудрился пронести труп. Тот, кто оказался способен обойти все мои замки и защитные контуры, мог и вернуться. Нельзя сказать, что я вообще не люблю гостей, но я всегда предпочитал приглашать их сам.

Жить по принципу «мой дом — моя крепость» можно только до тех пор, пока не обнаружишь, что кто-то проложил тоннель, ведущий черт знает куда прямо из твоей спальни. Можете называть меня пессимистом, но я совершенно уверен — из любого темного тоннеля, который ты так и не собрался проверить, однажды непременно вылезет чудовище.


 

Для большинства ритуалов, связанных с вызовом сверхъестественных существ, требуется довольно много пространства, так что кухню мне пришлось все-таки разобрать. Не столько потому, что в бардаке принимать гостей неприлично, сколько потому, что в процессе мы вполне могли что-нибудь разнести. Стол отправился на балкон, стулья — в коридор, а плиту, мойку и столешницу я просто накрыл чистой простыней. Не очень эстетично, зато дешево, надежно и практично. Кажется, я уже говорил, что шоумен из меня паршивый?

Пара свечей, щепотка каменной соли, копеечная икеевская плошка с водой, мелок от тараканов и пожелтевшее от возраста гусиное перо, купленное на распродаже «все по десять рублей», — по большому счету это все, без чего трудно обойтись при организации сеанса связи с миром, отделенным от нашего неощутимой, но вполне реальной границей.

Пучок мяты я сунул в карман, имбирь высыпал прямо на линолеум.

Мята — для безопасности, имбирь — чтобы открыть дверь.

Начинающие часто добавляют к этому набору небольшое зеркало — так легче представить, что пробиваешь в этой границе дыру, через которую соседи смогут пролезть к тебе, но это довольно опасная практика. Рано или поздно каждый серьезно практикующий понимает — не он открывает дорогу и не он ее контролирует. И чертовски глупо стоять на железнодорожных путях, если кто-то другой может в любой момент перевести стрелку.

Поколебавшись, я достал с полки свежекупленную бутылку водки и открутил пробку. Среди моих знакомых есть кое-кто, к кому без взятки лучше вообще не соваться, и не у всех из них есть удостоверение личности, не говоря уж о совести и человеческом облике. Многие предпочитают называть это подарком. Но с моей точки зрения, когда ты даришь что-нибудь тому, от кого ожидаешь ответной услуги, иначе чем взяткой это назвать нельзя. Я вполне способен на лицемерие, но не в тех случаях, когда самообман опасен для жизни.

Оставалась еще одна важная деталь. Зажмурившись, я полоснул бритвой по пальцу. Неглубоко, только чтобы добраться до крови. Иногда количество не так важно, как качество.

Я точно знал, кто придет на ее запах.

Свечи потрескивали, плюясь плавленым парафином. Круг, начерченный на линолеуме мелком от тараканов, невозможно было разглядеть в их слабом свете, но мне было достаточно просто знать, что он есть. Самые поганые вещи, которые могут произойти с медиумом, берут начало в его собственной голове. И защищаться от них следует в первую очередь именно там.

— Здравствуй, Кир, — прошуршало в полутьме кухни. Так в ночном воздухе прочерчивает крылом зигзаг летучая мышь, выцелив добычу. — Звал?

Он стоял за моей спиной, тяжело опираясь на ручку своей тележки, — Эшу, открыватель дверей, пребывающий на границах между всем, что способно иметь границы, хозяин перекрестков и владыка сумерек. Он всегда выглядит так, словно ему некуда спешить. В любой момент времени он находится там, где ему следует находиться, поскольку пространства как такового для него не существует. На моей кухне он чувствовал себя так же уместно, как в собственном храме. На одно мгновение, даже зная доподлинно, что это всего лишь наваждение, я поверил в то, что он был там всегда, просто не позволял мне заметить это. Считается, что за последние сто лет он здорово сдал. Если это действительно так, то я не хотел бы встретиться с ним в дни его могущества.

— Я рад видеть тебя снова, — сказал я.

— Врешь, — спокойно констатировал он.

— Вру, — согласился я. — Стараюсь сделать все как положено.

— Лучше сделай все как налито, — отозвался он.

— Ох, извини. — Я протянул ему водку. — Конечно. С благодарностью и надеждой я вручаю этот дар тебе, о проводник и хранитель энергии.

Он сделал большой глоток прямо из горлышка и хмыкнул. Я вздохнул и уставился себе под ноги. На самом деле не очень хорошая идея предлагать водку тому, кто по старой памяти предпочитает дешевый ямайский ром или бразильскую кашасу, но ничего более подходящего в магазине не нашлось. Если бы я купил ему виски — напиток американских плантаторов, он счел бы это оскорблением.

В бутылке оставалась едва ли половина, когда Эшу наконец соизволил перейти к делу. Некоторых не стоит торопить, если ты не хочешь вообще остаться без помощи.

— Дрянь, — сказал он. — Но я вижу, в этот раз ты решил залить пол своей собственной драгоценной кровью. Не иначе решил поговорить с кем-то из тех, кому другая пища кажется слишком пресной?

— Никогда этого не делал. — Я пожал плечами. — С чего бы начинать теперь? Мне нужно кое-что узнать у тебя именно сейчас, когда никакой другой крови я достать просто не смог.

— С людьми все когда-то приключается впервые, — философски заметил Эшу. — Именно этим они и отличаются от нас. К примеру, сегодня ты впервые припас для меня феноменально дерьмовую выпивку.

— Но я все еще могу рассчитывать на твою помощь? — уточнил я.

Эшу скептически взглянул на этикетку бутылки и постучал ногтем по стеклу.

— Дрянную выпивку вполне можно компенсировать хорошей закуской. — Он облизнулся.

— Могу пельменей сварить, у меня еще полпачки осталось, — предложил я. Не то чтобы я всерьез надеялся, что он согласится, но попробовать стоило. В конце концов, они были с мясом. Скажем так — и с мясом тоже.

— Хорошая попытка. — Он ухмыльнулся. — Но сегодня ты открыл свою кровь только для того, чтобы позвать меня. И значит, тебе очень нужна моя помощь. А вкус крови куда лучше ее запаха.

Нельзя сказать, что я такой тупой парень и даже не подозревал, что этим все кончится. Оно всегда этим кончается.

— Капля моей крови как плата за ответ, который поможет мне гарантированно решить мою проблему? — уточнил я.

Согласен, сформулировано это было не слишком художественно, зато точно, а это куда более важно. При заключении договоров нельзя допускать двусмысленностей. Эшу поморщился, но кивнул. Он неплохой парень, особенно если сравнивать его с остальными. Во всяком случае, он никогда не желал мне смерти. Я в этом был почти уверен.

Ему это попросту невыгодно.


 

Свет фонаря втекал через окно в кухню, как вода в бутылку с маслом, раздвигая тьму, но не делая ее прозрачнее. Эшу, хозяин сумерек и всего, что находится между — именно так звучит один из его официальных титулов, — курил трубку, выпуская в потолок клубы темноты. Считается, что, если быть достаточно внимательным, в них можно разглядеть ответ на любой мучающий тебя вопрос, не задавая его хозяину трубки. Примерно с той же долей вероятности любопытствующий рискует досмотреться до собственного превращения в безвольный сгусток тьмы, но многие считают риск благородным делом.

Я к ним не отношусь.

Делать вид, что ты тут самый крутой и ни в чьей помощи особенно не нуждаешься, имеет смысл только тогда, когда это действительно так. Ну или почти так. Я говорю это вовсе не потому, что я такой уж честный парень. Просто всегда могут найтись желающие проверить, так ли ты крут, как тебе кажется. И если ты не уверен в своей способности в нужный момент достать кролика из шляпы, не стоит даже начинать выпендриваться перед ними. Серьезно, сверхъестественные существа — это не совсем та аудитория, которая будет снисходительна к твоим промахам.

— Задавай уже свои вопросы, — ворчливо предложил Эшу. — Я же вижу, что тебя распирает.

— Кто притащил в мою квартиру труп сегодня днем и как он это сделал? — спросил я.

— Это уже два вопроса, — заметил Эшу.

— Ты можешь ответить на любой из них, — я усмехнулся, — но так, чтобы это позволило мне закрыть дыру, через которую мой гость сюда попал.

Точность формулировок — наше все.

— Зануда, — вздохнул он. — Твой, как ты изволил выразиться, гость попал внутрь очень просто. Дверь была открыта, и он вошел.

Это был феерически прекрасный ответ. И еще он был бы очень, очень полезным, если бы я понимал, как это возможно. Нет, я был совершенно уверен, что Эшу не врет — это не в его правилах. Но как-то это не укладывалось в рамки того, что я считаю собственной нормальной жизнью. Безусловно, мои представления о ней несколько отличаются от общепринятых. Но чтобы кто-то мог попросту проигнорировать некоторые основные законы мироздания — это было уже как-то слишком. Вот так взял и зашел? А потом разделся и помер на моей кровати, непонятно куда слив из собственного тела почти всю кровь? В квартире, заговоренной от чужого проникновения всеми известными мне способами, которую я сам запер на все замки? Потрясающая новость. Что я в следующий раз обнаружу у себя дома? Слона в балетной пачке, отплясывающего чечетку?

— Не годится, — решительно сказал я. — Кто-то же должен был открыть для него эту чертову дверь!

— Каков вопрос — таков и ответ. — Эшу пожал плечами. — Не позволяй своей двери быть открытой, и ты будешь в безопасности.

— То есть это точно не полезет через окно? — спросил я. — И другие, не настолько очевидные, пути ему не подходят тоже? Уже что-то.

— Мне нравится твое легкомыслие. — Эшу усмехнулся, на мгновение став похожим на доброго дедушку. — Кто-то обладает властью открывать твою дверь, когда пожелает, а ты радуешься, что этот кто-то не сможет проникнуть к тебе иным путем.

— Это сужает список подозреваемых. — Я пожал плечами. — Я знаю кучу народа, которая могла бы хотеть меня убить. И очень немногим было бы выгодно меня подставить. Кто из этих немногих способен в любой момент зайти ко мне, но только через дверь?

— Это уже третий вопрос, — заметил Эшу.

— Это не вопрос, — возразил я. — Это констатация факта.

Это был чертовски хороший темный тоннель — широкий и вполне надежный. Не знаю, как насчет слона, но приличный гроб для меня через него вполне можно было бы протащить. И, что самое неприятное, тем идиотом, который его выкопал, был я сам.


 

Это случилось, когда мы с Вероникой только-только начали встречаться. В те дни с моего лица даже во сне не сползала улыбка, я с легкостью тратил гонорары на дурацкие подарочные безделушки, охапками таскал из магазинов цветы и был уверен, что моя жизнь наконец-то удалась.

Я чувствовал себя атлантом, освобожденным от необходимости держать мир. Я мог все, поскольку рядом со мной появился человек, который изо всех сил верил в меня. Я сочинял несерьезные статьи, которые с удовольствием публиковали такие же несерьезные журналы. Мою щенячью возню сразу с несколькими безумными проектами никак нельзя было назвать работой, поскольку за выполнение всей рутины в них отвечал какой-то другой парень, менее везучий, чем я. Денег было много, больше, чем когда бы то ни было раньше. Меня не мучили дурные сны, и я даже почти перестал вздрагивать, когда снова чувствовал, что кто-то смотрит на меня из темноты подъезда. Одним словом, я был счастливым тридцатилетним балбесом с удавшейся личной жизнью и вполне приличной, хотя и нестабильной работой.

Считается, что от любви люди глупеют. Это было единственное оправдание моему поступку, которое я смог потом придумать. Именно тогда я пообещал Веронике, что моя дверь всегда будет для нее открыта. Даже если из нашего романа ничего не выйдет.

Это только в книжках можно отменить выданное кому-нибудь приглашение, если этот кто-то вдруг перестает соответствовать твоим представлениям об адекватном человеческом существе, рядом с которым можно чувствовать себя в безопасности. В реальности не бывает ни безопасности, ни справедливости, зато у всякого совершенного тобой поступка есть последствия. «Забудь дорогу в мой дом» работает только тогда, когда твой бывший партнер придерживается некоторых очевидных правил. Даже если ситуация ему очень, очень не нравится. Не ворует твои вещи. Не звонит общим знакомым, чтобы рассказать, какой ты на самом деле подлец. Не прокалывает колеса твоей машины. И, конечно, не пытается тебя убить.

Никто из влюбленных не планирует расставание, и почти каждый человек в глубине души уверен — уж он-то никогда не поступит некрасиво по отношению к тому, кого сегодня так любит. Но когда эти влюбленные все же расстаются, это все меняет. Почти всегда. Дурак бы я был, если бы всерьез рассчитывал на то, что у меня все пройдет гладко.

Некоторые кошки из любви к своим бестолковым хозяевам иногда по утрам кладут им на подушку мышиные трупы. Как бы это нам ни было неприятно, мы понимаем, что это — проявление любви. В этом мире было всего одно существо, вполне способное после своей ночной охоты подкинуть мне в постель дохлятину, но в ее случае о любви речь вряд ли могла зайти. Многие говорят, что для них бывшая все равно что умерла. Разница между ними и мной заключается лишь в том, что в моем случае «все равно что» можно опустить.

Она вампир.


 

Мы расстались пять лет назад, незадолго до Нового года.

Мои неприятности начались днем раньше, около одиннадцати часов вечера. Женщина, на которой я был женат, вернулась домой, прошла на кухню, взяла нож и приставила его к моему горлу.

Я думал, что это кризис третьего года брака.

А она думала, что я ее хавчик.

Она требовала, чтобы я сказал ей правду. И я сказал бы, если бы знал, что она хочет услышать, но она только тыкала в меня ножом и говорила, чтобы я сам догадался. Наверное, мне следовало раньше понять, что наша с ней семейная жизнь в последнее время складывается как-то неправильно. Она почти не бывала дома, постоянно злилась и орала на меня. Но до нее никто не пытался меня убить, так что откуда мне было знать, что этим все кончится? Я был уверен, что она любит меня, просто у нас сложный период отношений.

Впрочем, наверное, это говорят все, кто умудрился пострадать от домашнего насилия.

Когда я попытался отобрать у нее нож, она разбила мне губу и довольно сильно порезала ключицу. Вот тогда я испугался по-настоящему. Вероника никогда не увлекалась ни боевыми искусствами, ни бодибилдингом, но как-то так оказалось, что она намного сильнее меня. Тыкая ножом в спину, она загнала меня в ванную, приказала раздеться, привязала бельевой веревкой к трубе и пообещала, что убьет меня, если я не сделаю этого с собой сам. Она сказала, что ей уже нечего терять, а такой кобель, паразит и нахлебник, как я, жить недостоин. Она хотела, чтобы я заплатил за все, что с ней сделал.

Я не очень понимал, в чем виноват, но готов был просить прощения просто за сам факт моего существования. Да, я урод, дебил и недоделок, испортивший жизнь хорошей девушке. У меня вечно нет денег на то, чтобы сделать ее счастливой, я не способен запомнить элементарные вещи, очевидные для каждого нормального человека, и я никогда не старался исправиться.

Я провел ночь, сидя голым на кафельном полу ванной. У меня затекли ноги и спина, но, когда я попыталась встать без ее разрешения, она ударила меня ножом в плечо. Это оказалось отличным способом поставить меня на место, потому что теперь я очень боялся разозлить ее еще больше. Около пяти утра она отвязала веревку, позволила мне на коленях добраться до кровати и улечься там в ногах, с привязанными к решетке кровати руками. Я так устал, что мне было уже все равно, как и где спать, что происходит и что будет со мной дальше.

А она наклонилась надо мной и ласково пробормотала мне на ухо:

— Ты заслужил немного отдыха, любовь моя.

От нее очень странно пахло. Я даже не задумался о том, почему она вдруг изменила свое поведение, просто жалко улыбнулся и кивнул. Я действительно надеялся, что она позволит мне немножечко поспать. И тогда она вцепилась зубами в мое плечо. Я заорал, потому что это оказалось ужасно больно. Она оторвалась от меня и провела запачканными моей кровью пальцами мне по губам. Лицо у нее было довольное и очень удивленное. А я отклонился назад как можно сильнее, подумал: «Господи, помоги мне!» — и врезался лбом прямо ей в нос.

Я думал, что она потеряла сознание от боли, и принялся развязывать веревку как можно быстрее, вздрагивая и ругаясь, пока она не пришла в себя и все не стало еще хуже. Освободившись, я схватил одежду и сапоги и выскочил за дверь. Одевался я уже на лестничной площадке. Моя жена не среагировала даже на грохот захлопнувшейся двери, и это было странно. Только на улице до меня вдруг дошло, что я мог убить ее. При ударе головой в лицо у вас очень мало шансов в действительности убить своего противника. Но они есть.

Когда я вернулся в квартиру, проклиная себя и вздрагивая от каждого звука, моя жена лежала на кровати неподвижно, открыв рот и уставившись в потолок стеклянными глазами. И она не дышала. К этому моменту в квартире было уже почти совсем светло, но связать это с ее дурным самочувствием мне как-то в голову не пришло.

А зря.

Все вампиры похожи на покойников, когда спят.

Такая физиологическая особенность.


 

Тащить ковер в химчистку мне пришлось самостоятельно. Я предпочел бы, чтобы они прислали за ним кого-нибудь, но такой услуги в прайс-листе не было.

Соседка выскочила на лестничную площадку еще до того, как я захлопнул дверь квартиры. В полотенце на голове, в синем спортивном костюме и чудесных цветастых тапках, надетых на толстые шерстяные носки. Прищурилась, точно без этого никак нельзя было разглядеть, что именно я волоку к лифту.

— Вы всю ночь колобродили! — обвиняющим тоном сказала она. — Я так и не смогла заснуть. У вас была вечеринка, все напились и кого-то вырвало на ковер! А я давно говорила, что этот притон…

— Это меня вырвало, Алла Семеновна, — признался я. — Видите ли, у меня желудочный грипп. Друг недавно вернулся из Африки и умудрился меня заразить.

И смачно, брызгая слюной, чихнул. Извиняться за это мне пришлось уже перед захлопнувшейся дверью. Почему-то в качестве носителя вируса гриппа я нравился соседке еще меньше, чем в качестве содержателя притона. Понятия не имею почему.


 

Желтый. Коричневато-синий. Фиолетовый. Лиловый. Красный. А в самом центре — светлое пятно, почти нормального телесного цвета.

Синяк — очень красивая штука.

Вот только болит, и теперь не получится надеть то платье с открытыми плечами, которое она специально отпарила. Сама виновата. Не надо было лезть со своими вопросами, когда муж занят серьезным делом.

— Не грузи, — сказал он. Подумал и добавил: — Дура.

Рите очень хотелось спросить — почему ты живешь со мной, если так меня ненавидишь? Но она промолчала. Не стоит выбешивать мужчину, которого любишь, если не хочешь от него огрести.


 

Холодно было зверски. Пальцы мерзли даже в перчатках, нос стал красным через пять минут после того, как я вылез из машины, и мне чертовски хотелось вернуться обратно. Кроме нас, на этой улице никого не было — в четыре часа утра субботы нормальные люди предпочитают спать в теплой постели, а не шляться по подозрительным промзонам. Я в общем-то тоже предпочитал, но выбора у меня не было. Раннее утро выходного дня — единственное время, когда у посторонних людей почти нет возможности случайно забрести на наш корпоратив. В принципе мы вполне компанейские ребята, но, если ты берешься уничтожить гнездо шершней, стоит позаботиться о том, чтобы разозленные насекомые никого не покусали.

С гнездом стайной нежити — та же фигня. Вот только укус шершня обычно не вызывает заражения крови.

Марька хмурилась. Макс чистил ногти кончиком ножа.

У Лизы был виноватый вид. Рядом с ней стоял высокий худой мужик с таким ровным загаром, что это вряд ли было результатом пребывания на солнце. Такого эффекта можно добиться, только регулярно посещая дорогой солярий. На спине его кожаной куртки красовалась надпись BOSS, но и так было понятно, что это не курьер. У первых замов больших начальников всегда такое выражение лица, как будто вы должны им кучу денег и не отдаете.

— Надеюсь, больше нам никого не надо подождать? — поинтересовался он.

Если бы он спрашивал меня, я сказал бы, что Рашид еще не приехал. И что пока он не появится, никто никуда не пойдет. Без него мне как-то не очень хотелось начинать праздник. В этой команде я всегда был на подхвате, и мне это нравилось. В том, что ты не самый грозный парень на деревне, есть свои преимущества. Например, можно безнаказанно спрятаться за чужую спину, почувствовав, что не сможешь справиться с очередным монстром. Можно позволить себе прощелкать опасность, потому что рядом есть человек, который уж точно ее не проглядит. И никто не будет ждать, что ты всех спасешь, если что-то пойдет не так.

Но Босс, конечно, говорил не со мной. За административную сторону нашей работы отвечала Лиза. Мы тут все, кроме нее, были тонкие творческие натуры, идейные борцы с нежитью. Каждый — со своей психотравмой, как дурак с расписным коробом. Я кое-что имел с личных заказов и, если что, с голоду не умер бы. Но вот наш псевдо-ЧОП без Лизы давным-давно вылетел бы в трубу.

Я знаю людей, абсолютно уверенных в том, что лучшие менеджеры получаются из мужиков. Возможно, это и так — если речь идет о продажах бытовой техники и автомобилей. Только вот у нас тут не автосалон был.

А жаль.

— Минутку. — Лиза еще раз потыкала в кнопки телефона. Прослушала композицию из нескольких длинных гудков. Поморщилась и нажала кнопку отбоя. Ей тоже не очень-то нравилась идея идти на зачистку без Рашида, нашего лучшего медиума. Каждый из нас был способен справиться с любой нежитью, которая могла бы здесь водиться. Но для того, чтобы получить возможность убить монстра, надо вовремя узнать, что он уже рядом. И никогда не знаешь, какая пакость может обнаружиться в очередной свалке автомобильных запчастей или за ржавой дверью.

Но бесконечно топтаться возле машины, надеясь, что Рашид таки соизволит появиться, мы все равно не могли. Коммерческие отношения обязывают.

— Ладно. — Лиза вздохнула и сняла перчатки. — Идем.

Способности, которые принято считать сверхъестественными, несмотря на то что в зачаточном состоянии они есть практически у каждого, у разных людей проявляются по-разному. В этом нет ничего удивительного. Человеческое сознание — забавная штука. Всякий человек, взаимодействуя с миром в течение своей жизни, получает бездну информации, однако воспринять способен только малую ее часть. Сознание фильтрует этот поток, потому что ни один нормальный взрослый человек не смог бы одновременно обрабатывать его — и заниматься чем-то еще.

Обеспечивать безопасность своей семьи.

Зарабатывать деньги.

Помнить о необходимости готовить еду, убираться в доме, оплачивать счета. Всем известен феномен «рассеянного профессора», но немногие задумываются о том, почему очень умный человек выглядит таким идиотом, когда ему надо приготовить яичницу или поговорить с председателем ТСЖ.

Это вопрос ресурса.

Дети замечают много больше необычных вещей, не являющихся необходимыми для выполнения их обязанностей, чем взрослые, только потому, что у них этот фильтр настроен еще недостаточно жестко. «Детские фантазии», включающие в себя чудовищ в шкафу, говорящих кошек, летающих лошадей, сеансы совместного сновидения и прочую магию, знакомы практически каждому. Никто не видит ничего странного в том, что в летнем лагере дети вызывают дух Белой Дамы, верят и привидения и рассказывают друг другу фантастические истории.

Но рано или поздно каждый из этих детей становится взрослым.

Теперь у него офис с девяти до пяти, надо обязательно занести бумаги бухгалтеру в среду и заплатить за телефон, а еще диета, режим дня для ребенка, и к стоматологу нужно не забыть записаться… Он расходует слишком много ресурсов на свою каждодневную реальную жизнь и потому не может позволить себе отвлекаться на смутные ощущения, источник которых невозможно определить.

И все-таки сознание — это фильтр, а не глухая бетонная стена, иначе никто из нас не умел бы того, что умеет. Если убедить его в том, что эти смутные ощущения жизненно важны, а их источник, во-первых, существует, а во-вторых, достаточно авторитетен, оно сможет усваивать и обрабатывать их, как любую другую информацию.

Звуки.

Буквы, напечатанные на листе бумаги.

Вибрацию, рожденную поездом, который проходит по метротуннелю у тебя под ногами.

Нужно только придумать достаточно убедительную теорию, объясняющую сознанию, что именно натолкнуло тебя на мысль, которую оно должно обработать. Ему будет недостаточно сказать «я вдруг понял, что здесь что-то не так». У всякого откровения должен быть спусковой крючок, зацепка — сколь угодно дурацкая, но способная протащить нужную информацию через этот фильтр.

Я обычно отслеживал фантомные ощущения и необычные привкусы. Рашид полагал, что улавливает смутные запахи. Для Макса, бывшего музыканта, сигналом было «не то звучание». Марька думала, что просто видит лучше, чем большинство людей. А у Лизы были чувствительные пальцы. При московских минус двадцати ходить без перчаток — сомнительное удовольствие. Но это было лучше, чем соваться в промзону вслепую.

Правая бровь Босса поехала вверх, но на то, чтобы промолчать, ума у него все-таки хватило. И то хлеб.

Заказчикам часто бывает интересно, как на самом деле выглядит та работа, за которую они нам платят. В общем-то они даже имеют право это знать. Согласитесь, трудно отказать человеку, который «просто хочет посмотреть, как вы будете справляться с нашей маленькой проблемой», если этот человек платит вам очень приличные деньги. За то, что вы, откровенно говоря, регулярно делаете бесплатно и будете продолжать делать в дальнейшем, поскольку такова уж ваша гребаная карма.

Вот только посторонний человек на зачистке — это всегда лишние проблемы. Даже в том случае, если он искренне собирается никому не мешать.

— Вадим Викторович, ваше место — у Марьяны за спиной. — Лиза бросила это Боссу, не оборачиваясь. Не слишком-то вежливо, но он это проглотил и только молча кивнул. Черт, мне начинал нравиться этот парень. Во всяком случае, он знал, как нужно ходить по территории чужих монастырей.


 

На эту старую складскую территорию, расположенную в пятнадцати минутах ходьбы от метро «Выхино», можно было попасть только через КПП-3. КПП-1 и КПП-2, даже если и существовали когда-то, теперь были намертво застроены бараками. От них не осталось даже дыр в бетонном, поверху обтянутом колючей проволокой заборе — все было заделано. Зато вдоль этого забора повсюду были видны собачьи подкопы.

На проходной дежурил пожилой усатый охранник. Не думаю, что кто-то соблаговолил рассказать ему, зачем на самом деле мы приехали, но на звонок в дверь он отреагировал моментально. Электрический замок щелкнул, отключившись, и мы вошли внутрь. Едва перешагнув порог, Марька уставилась на дежурного. Мужик поежился. Не особенно близко знакомые с ней люди часто чувствуют холодок в груди, когда Марька на них вот так внимательно смотрит. Она вовсе не хочет их пугать, просто панически боится пропустить признаки того, что с человеком что-то не так. У нее пунктик на одержимости — последствия психологической травмы.

Впрочем, конечно, чья бы корова мычала…

Босс едва не рванул первым через турникет. Мне пришлось аккуратно придержать его за локоть. Привычки часто оказываются сильнее разума, а этот парень явно нередко бывал на территории складов. Что ж, еще одно очко в его пользу. Всегда неплохо иметь в команде кого-то, кто знает каждый угол твоего будущего поля боя. Конечно, у нас с собой был подробный план промзоны, но даже на самом лучшем из них почему-то никогда не помечают дыры в сетке-рабице и места, где металлические листы паршиво приклепаны друг к другу.

Будем надеяться, что Босс о них знает.

— У Марьяны за спиной, — напомнила Лиза. — Это ради вашей же безопасности.

— Прошу прощения, — с достоинством сказал он. — Но вам не кажется, что пора поторопиться?

Лиза скользнула ладонью по турникету, коснулась подушечкой пальца толстого стекла, отделяющего закуток дежурного. Поморщилась и набрала воздуха, чтобы ответить ему. И в этот самый момент на меня накатило.

Страх.

Он наползал с той стороны, из-за закрытой двери проходной, как наползают на берег океанские волны, чтобы слизнуть и унести в темную глубину еще горсть песка. Упавший кокос. Витую ракушку. Или, например, неопытного пловца. Как шуршание трущихся друг об друга песчинок, его шепот наполнял воздух. И он усиливался. Очень этот звук мне не поправился.

Хуже всего, что спустя пару секунд этот загадочный прибой ощутил не только я. Лиза поперхнулась воздухом, закашлялась и уставилась на меня, как на привидение. Ее зрачки были расширены — адренорецепторы радиальной мышцы радужной оболочки глаза среагировали на выплеск адреналина в кровь. Нейрофизиологи считают это верным признаком паники.

А паника нам сейчас была нужна меньше всего.

Когда кто-то нанимает тебя убить дракона, он должен видеть, что ты понимаешь, что происходит, и контролируешь ситуацию. А чтобы он это увидел, ты должен ему это показать. Босс смотрел на Лизу.

— Мы что, на поезд опаздываем? — поинтересовался я. Тон у меня вышел достаточно наглый, чтобы отвлечь его от застывшей возле турникета Лизы.

Мне не очень-то нравится бросаться грудью на амбразуры. Как правило, есть другой выход. И почему мне достаются одни исключения?

— Знаете, было бы неплохо уже хотя бы начать делать то, ради чего вас наняли, — ядовито заметил он.

— Ну да, — сказал я. — И в первую очередь выслушать человека, который тут уже фиг знает сколько торчит. А вы уж постарайтесь в дальнейшем не лезть поперек батьки в пекло. Вы наверняка хороший человек и ценный специалист. Не стоит устраивать себе дополнительные неприятности. Их тут и так хватает.

— Но… — начал он.

Лиза вздрогнула и зябко повела плечами.

— И знаете что еще? — перебил я его, надеясь, что, пока мы тут ругаемся, она сумеет взять себя в руки. — Мне почему-то кажется, что вы нам не все рассказали, что стоило бы рассказать.

— Вы всегда такой наглый? — Вадим Викторович улыбнулся.

На его месте я бы этого не делал. Некоторые умеют улыбаться так, что собеседнику становится не по себе, но он не умел. У него это выходило так, словно он неудачно пытался подлизываться.

— Не-а, — отозвался я, — только по субботам.

Я ему не нравился. Не могу сказать, что меня это так уж сильно расстраивало.

— Извините, Вадим Викторович, — негромко сказал Макс. — Кирилл привык силовиков консультировать. Он не всегда бывает вежливым, но без него мы бы вряд ли взялись за ваш заказ. На его счету больше раскрытых дел, чем блох на средней бездомной собаке.

Тут он, надо сказать, изрядно преувеличил, но я все равно почувствовал себя героем. Дураку понятно было, что Макс это выдал вовсе не потому, что мне позарез требовалось оправдание. Просто спасать того, кто не считает нужным выполнять твои инструкции, — гнилое занятие. Мы не должны были потерять в промзоне навязанного нам менеджера, что бы ни произошло. Труп — это всегда плохо, но труп представителя заказчика — это как расписаться в собственном непрофессионализме.

Даже если этот труп при жизни не соблюдал технику безопасности.

Дежурный охранник наблюдал за нами со смесью недоумения и подозрения на лице. Правильно, нормальные люди так себя не ведут. Впрочем, нормальные люди и не занимаются тем, что мы тут собирались устроить.

Мне пришлось махнуть рукой у него перед лицом, чтобы он обратил на меня внимание.

— Как думаете, что в последние две недели творилось за этим забором? — спросил я. — Вы не замечали ничего необычного?

Дисциплина — добро. Охранник тут же перестал зачарованно пялиться на Босса, задумался и пожал плечами.

— Бомжи тут завелись, — сказал он. — Черт их знает, как они пробираются на территорию, но я их частенько тут вижу с недавних пор. Гадят везде, сволочи. И собаки у нас тут были ничьи — все подчистую пропали. Я бы больше сказал, да как Николай Антоныч уволился, нам начальство велело с поста больше не отлучаться, внутрь не заходить и только машины пропускать. А на территорию — ни шагу.

Уволился. Хорошая версия. Очень хорошая, если помнить, что перестать ходить на работу можно еще и потому, что ты умер.

— Бомжи… — Я вздохнул. — Ну что же, пусть так и будет.

Избирательное внимание — отличная вещь. Помогает не засорять мозги фактами, которые плохо вписываются в вашу обычную жизнь. В голове каждого из нас есть система, как воспринимать мир — набор паттернов поведения, коллекция шаблонов, под которую мы подгоняем все, что видим. Это облегчает жизнь и позволяет нам быстрее реагировать на обычные раздражители.

Телефонный звонок — ответить.

Милиция — предъявить документы.

Пожар — звонить 01.

Проблема в том, что мир вокруг нас не состоит из одних только обычных раздражителей. У нас нет способа выдать правильную реакцию, заметив, что одно человекообразное существо пытается сожрать другое, спрятавшись между двумя гаражами. И тогда наш мозг говорит «они просто занимаются интимом». Нас не учили жить в мире, где кроме людей с обезьянами обитают и другие человекообразные. Поэтому девяносто девять человек из ста скажут себе «показалось», скажут «так не бывает» — и просто пойдут дальше, мгновенно выкинув случайно увиденную картинку из головы. Как-то не принято у нас внимательно присматриваться к человеку, который в темноте пыхтит над другим.

В конце концов, этот другой не зовет на помощь.

Некоторые вещи мы замечаем только тогда, когда от этого уже никак не отвертеться. Только тогда, когда эти самые вещи оказываются достаточно близко, чтобы настучать нам в бубен. Как правило, это слишком поздно. Новые знания вряд ли пригодятся в будущем тому, кого уже жрут.


 

Свежий снег хрупал у нас под ногами.

Мы шли цепочкой, как шестиклассники на экскурсии. Правда, у школьников редко бывает при себе оружие. Некоторые носят в рюкзаке кастет или перцовый баллончик, но не что-нибудь серьезное. Да и это, скорее, для того, чтобы иметь возможность похвастаться перед друзьями, чем для реального применения. Ни кастет, ни баллончик в случае настоящего нападения не превратят вчерашнего ботаника в супермена. Самое печальное, что в этом деле даже танк не очень поможет — если, конечно, не использовать его как убежище.

Это происходит иначе.

Например, когда тебе одиннадцать, твоя мать в ванной умирает от потери крови, а тебя запер в комнате отец, чтобы ты делала уроки. Ты знаешь, что с ним что-то не так. Отцы, с которыми все в порядке, не торчат на работе целую неделю, чтобы потом вернуться домой в компании чужого человека с нехорошими глазами, отоварить жену кулаком в лицо и завалиться спать. Ты видишь, что новый знакомый твоего отца — мертвец, но он ходит и говорит и остается жить в вашей квартире. А ты молчишь, потому что у тебя нет никаких аргументов в пользу того, что это неправильно. Одни «фантазии».

Ты становишься суперменом неделю спустя, после того как труп твоей матери, досуха высосанный мертвым другом твоего отца, сжигают в печи крематория. У тебя просто не остается выбора.

Тебе нужно выжить.

Марька настороженно зыркала по сторонам. Высокая, коротко стриженная и редко расстающаяся с дробовиком, она была больше похожа на парня, чем на девушку. Никакой косметики, никаких украшений — и это не потому, что сегодня мы приехали на зачистку. Марька вообще никогда не пыталась выглядеть женщиной, потому что женщины обычно слабее мужчин. И это значит, что их намного проще убить.

Большая часть складских ворот была заперта, снизу кое-где их подгрызла ржавчина, а краска пошла трещинами и пузырями. Не то чтобы это было мое дело, но лично я не стал бы тут хранить даже картошку. Тьма, затаившаяся между бетонными коробками, шуршание снега или, может быть, гниловатый запашок, сочившийся здесь отовсюду, — не знаю, что натолкнуло меня на мысль, что всем этим хозяйством давно никто не пользуется.

Не знаю.

Но мысль такая появилась.

Я чертовски не люблю, когда мне врут — обычно это оборачивается большими проблемами. Предполагалось, что склад законсервирован меньше недели назад. Я знал кое-каких тварей, способных где угодно устроить разруху за это время, но ни одна из них не рискнула бы сунуться в крупный город. Как правило, чем сильнее монстр, тем он разумнее. И чем разумнее, тем осторожнее. Конечно, из любого правила бывают исключения, но не в этом случае.

Между Марькой и Максом шел Босс.

Самое безопасное место.

Раньше сюда ставили Рашида: не то чтобы он не умел драться, но очень не любил. Говорил — отвлекает. Наш эффективный менеджер прихватил с проходной фонарь и теперь, стараясь не отставать от Марьки, выяснял, как заставить его работать. Получалось не очень, но он хотя бы был чем-то занят.

Иметь под рукой задачу, которая может быть решена без посторонней помощи, всегда полезно. Даже если пользы от этого решения — ноль целых хрен десятых. В общем-то никому из нас фонарь не был нужен. Один мудрый парень, летавший на четырехместном кодроновском моноплане «симун», как-то написал, что самого главного глазами не увидишь. Я был с ним совершенно согласен.

Вот только он имел в виду всякие прекрасные вещи.

А я — те, которые могут тебя убить. Если ты можешь обнаружить монстра с помощью фонаря, это значит, что он уже подобрался к тебе слишком близко. И следующим движением вырвет тебе кадык — так быстро, что ты даже не успеешь сообразить, как это произошло.

Это мы думаем, что человек — это личность. Страхи и привычки, манеры, успехи и проигрыши, его отношение к нам самим — все это часто кажется нам более важным, чем то, сколько он весит и как выглядит.

У нежити другое мнение.

Для нее человек — это почки и печень, сердце и легкие, вырезка, эскалоп и бефстроганов. В среднем — примерно пятьдесят шесть килограммов вкусной еды, плюс еще полтора килограмма костного мозга. Для не самой крупной стаи — вполне достаточно, чтобы наесться.

Макс шел, как турист на загородной прогулке, только что под нос себе не насвистывал. Улыбался так, что Босс то и дело начинал коситься на него. Некоторые думают, что только очень жестокие люди испытывают удовольствие, убивая своего врага. Макс не был жестоким человеком. Просто он лучше других знал, как опасна стайная нежить. И откуда она берется.

Макс был музыкантом, пока не умерла его теща. Старуха ненавидела его лютой ненавистью — за вечное безденежье, за недостойную мужика работу, за постоянное «интеллигентничанье». Но главным образом за то, что он посмел отобрать у нее дочь, до того всецело принадлежавшую ей. Некоторые думают, что ненависть нематериальна, а потому не может убивать. Это не так.

Смерть похожа на игольное ушко: проходящий сквозь нее ничего не может забрать в свою будущую жизнь, кроме себя самого. Случается, что ненависть становится больше человека, годами носящего ее в своем сердце. Когда он умирает, ему приходится выблевать эту ненависть, как кошка выблевывает волосяной комок, нализавшись шерсти. Вот только волосяной комок обычно спокойно ждет, пока его уберут. С человеческой ненавистью дело обстоит несколько сложнее. Выходя из умирающего, она забирает с собой часть его сил.

Я бы очень хотел сказать, что этим все заканчивается. Человек, изошедший на ненависть, действительно входит в следующую жизнь более слабым, чем любой другой, но это не самое плохое. Когда он уходит, его ненависть остается здесь, как собака, брошенная хозяином.

Собака, которую с рождения натаскивали на людей, — и вот теперь наконец спустили с цепи.

Старуха ненавидела Макса двенадцать лет. Этого оказалось достаточно, чтобы превратить в монстра первую попавшуюся крысу. Или, может быть, кошку — потом не всегда можно разобрать, что было взято за основу. Есть причина, по которой стайные называются стайными. Там, где возникла одна тварь, очень скоро появится столько, сколько сможет прокормиться на этой территории.

Выморочные твари растут быстро: через три дня после похорон из подвала вышел первый взрослый гуль. Он поднялся но лестнице на восьмой этаж, выбил дверь и разворотил лицо жене Макса, разбиравшей в прихожей обувь, одним ударом лапы. Не потому, что покойница не любила дочь. Просто довольно трудно контролировать что-либо, когда тебя уже нет.

Макс отрубил ему голову куском оконного стекла, но его жене это уже не могло помочь. Она умерла спустя пятнадцать минут, еще до приезда «скорой». У Макса были порваны руки и живот. Его довольно долго и муторно шили.

Марька нашла его в больнице и с тех пор старалась не оставлять одного. В смерти жены Макс обвинял себя: рассорься они вовремя, она бы осталась жива.

Раньше он не расставался со скрипкой, теперь таскает с собой Сайгу-12К — с укороченным стволом и магазином на восемь патронов. Некоторые уверены, что, чем длиннее ствол, тем круче пушка. Может быть, это действительно так, не знаю. Как по мне, пушка не обязательно должна быть крутой. Лучше, если она просто подходит для решения конкретной задачи. Если тебе надо убить или хотя бы остановить очень живучую человекообразную тварь, выстрелив с расстояния примерно десяти шагов, этот короткий полуавтоматический карабин двенадцатого калибра пригодится больше, чем снайперская винтовка.

А следом за Максом шел я. В куртке, в ботинках на толстой подошве, в кожаных штанах, с двенадцатисантиметровым ножом в руке и АПБ в подмышечной кобуре. Я не слишком хорошо стреляю. Во всяком случае, хуже, чем Макс или Марька, за спины которых я привык прятаться. Но если ты некромант, тебе вообще не обязательно таскать с собой оружие.

Ты сам — оружие.

Лиза замыкала цепочку. Ее при всем желании нельзя было назвать «машиной смерти», но уж себя защитить она вполне способна. В правой руке у нее была длинная заточенная полоса посеребренной стали с рукоятью, оклеенной акульей кожей, а левой она ощупывала воздух вокруг, как слепая. И хмурилась. Ей тоже здесь не нравилось. Хотя, казалось бы, это не первая в ее жизни зачистка.

На воротах, оставшихся за спиной, сидела пара ворон. На фоне грязно-белого утреннего неба их силуэты были как две капли чернильной тьмы. Под тонкой снежной простыней, в нескольких местах протершейся до дыр, неумело прятался лед. Так всегда бывает после резких заморозков — сначала снег превращается в ледяную жижу, а потом смерзается намертво, превращая дворы и улицы в сплошной каток. Только там, где ходят люди, ледяную корку обычно скалывают.

Здесь некому было этим заниматься.

Хреново.

Если придется бегать, кто-нибудь из нас гарантированно сломает себе ногу.

Воняло старой гарью — так, знаете, словно кто-то подпалил старое тряпье, а потом вылил на него ведро жидких помоев, чтобы потушить. Сверху, присыпанное снежком, все выглядело вполне прилично, но сути это не меняло — там, внизу, все еще была вонючая разлагающаяся дрянь.

Склады не делают красивыми, но здесь было как-то особенно мерзко. Чертовски плохое место, из тех, что просто притягивают к себе всякую гадость.

В узких проходах между бетонными коробками лежали тени. И ни одного свежего следа на снегу.

Паршиво.

Выморочные твари днем обычно спят, забравшись в нору, и только ночью выходят на охоту. Многие думают, что нежить должна бояться солнечного света. Я видел кучу фильмов, в которых самые жуткие монстры сгорали, едва выйдя на солнце.

На самом деле так никогда не случается.

Это было бы слишком просто.


 

Лиза пошевелила замерзшими пальцами и уверенно махнула рукой в сторону одного из типовых бараков. Над запертыми воротами был привинчен фонарь: стойка, державшая его, почти проржавела. Снег перед въездом не расчищали уже пару недель, и там, в сугробе, лежала оторванная собачья голова. Никогда раньше не видел, чтобы нежить метила территорию объедками.

Усраться, как оригинально.

— Там, — сказала Лиза. — Пять или шесть особей, точнее не скажу.

Мы подошли почти к самому входу, когда за дверью послышался слабый стон. Вполне человеческий. Если не знать, что людей там, внутри, в принципе быть не может, легко перепутать.

Босса передернуло.

— Открывать? — уточнил он для проформы, уже потянувшись ключом к замочной скважине.

— Не надо, — остановил его я.

— Вы можете мне объяснить, чего мы ждем? — В его голосе было столько сарказма, что его можно было вместо перца в суп добавлять. — Второго пришествия?

Чудовища не закрывают за собой дверей после того, как пойдут. Режиссеры хорроров знают, что делают, когда прячут зубастую неизвестность за приоткрытой дверью. Ты непременно захочешь узнать, кто ее открыл, а любопытство способно убить не только кошку.

И, кроме того, я сильно сомневался в том, что у нежити мог быть ключ. Она в принципе не склонна усложнять свое существование благами цивилизации.

Босс смотрел на меня, ожидая ответа, который его удовлетворил бы. Вот только я не чувствовал в себе стремления поработать экскурсоводом.

— Давайте-ка вокруг обойдем, — сказал я.

— Послушайте, вам вообще нужна эта работа? — спросил он.

— Не настолько, чтобы за нее умереть, — отозвался я.

Он презрительно усмехнулся. У него на лице было ВОТ ТАКИМИ буквами написано, что он считает меня трусом. Вообще-то мне следовало на него обидеться, но это я решил отложить на потом. Сначала дело сделаем.

Макс нырнул за угол.

— Вадим Викторович, Кирилл имел в виду, что здесь где-то должен быть другой вход, — объяснила Лиза. — Если мы не хотим, чтобы какая-нибудь дрянь внезапно выскочила у нас за спиной, нам нужно найти его. А мы ведь не хотим, правда?

Она говорила со взрослым мужиком, как с детсадовцем. Только что не сюсюкала. Женщины вообще быстрее понимают, когда это необходимо, но и я бы еще десять минут назад понял, если бы не был так сосредоточен на собственных ощущениях.

Мужик не должен показывать, что ему страшно. Это не вписывается в гендерные правила. Для девушки нормально дрожать и прятаться от монстра за спиной героя. Можно даже в обморок упасть, если прямо сейчас не надо когти рвать. Но даже самый завалящий офисный хомяк, испугавшись, вполне может начать вести себя по-дурацки вместо того, чтобы честно признать — я пересрал и дайте мне, пожалуйста, чувака с пушкой, чтобы он меня охранял.

Не стоило, конечно, оставлять Макса одного, но я все-таки остановился и повернулся к Боссу. Мне очень хотелось знать, чего он так боится.

— Почему вы так на меня смотрите? — спросил он. Даже кнопкой на фонаре щелкать перестал.

— Вы их видели, — сказал я.

Он отвел глаза.

— Как давно они появились?

— Три месяца. — Голос у него едва заметно дрогнул. Так, словно у него на языке вертелось оправдание, но он так и не озвучил его. Я совсем не хотел, чтобы он сорвался в истерику или прямо здесь устроил мне сеанс публичного покаяния. Но мне надо было знать, к чему готовиться.

— И? — Мне пришлось подтолкнуть Босса, чтобы он продолжил.

Это его здорово разозлило. Некоторые люди бледнеют, когда злятся, но он краснел. Классический норадреналиновый тип, с его повышенным уровнем агрессивности и привычкой приказывать. Не думаю, что ему было так уж уютно быть мальчиком по вызову у своего высокого начальства. Такие легко несут ответственность за собственные решения, но терпеть не могут быть виноватыми в том, что продавил кто-то другой.

Продавил — и ошибся.

— А что? Откуда мы знали, что они чокнутые? — спросил он. — Эти твари были спокойные, как собаки. Жрали просрочку так, что за ушами трещало. У нас тут свинина протухла, так они все убрали, вместе с упаковкой. И мусорщиков вызывать не пришлось. Всех проблем — на ночь склад открыть, а на следующий день обработать все внутри газом. Они…

— Они никогда не возвращались на прежнее место кормежки, — перебила его Лиза. — Вы использовали сернистый газ, так?

— Понятия не имею. Что знал, то сказал, — огрызнулся Босс.

Марька, все это время разглядывавшая Босса, как диковинную зверушку, покрутила пальцем у виска. Махнула мне — мол, присмотри за убогим — и скользнула за угол вслед за Максом. У нее под ногами скрипнул снег.

Значит, спокойные, как собаки? Дурацкое определение. Собаки разные бывают. И то, что ты способен справиться с одной из них, еще ни о чем не говорит. Может быть, это была болонка.

— Знаете, вы нашли самый необычный способ экономить на вывозе мусора, о котором я когда-либо слышал, — заметил я. — Так что случилось с вашими…

— Это четха, Кир, — перебила меня Лиза. — Никто другой так не стал бы себя вести. Мне кажется, тут большая стая, тварей пятьдесят, и ни одной свежей. Думаю, что пришлые.

Очень спокойно она это сказала. Так спокойно, что у меня полосы на затылке зашевелились.

Всю выморочную нежить можно условно разделить на оседлую и кочевую. Мавки и гули никогда не отходят далеко oт места своего рождения. Вероятно, именно поэтому у них довольно прилично работает механизм ограничения численности популяции.

В одном гнезде никогда не бывает больше десятка гулей. Если поблизости друг от друга появляются две разные стаи, они непременно сцепятся друг с другом. Одна большая клыкастая куча против другой. Это не настолько редкое явление, как можно было бы подумать. Наверное, почти каждый москвич однажды слышал, как они дерутся в темноте — там, куда через бетон заборов не может пробраться свет фонарей. «Это собаки, — говорит он себе. — Совсем оборзели. Почему власти не разберутся с этим?»

Вот только после такой ночной драки на вытоптанном снегу не остается никаких следов: ни шерсти, ни крови, ни собачьих трупов. И это вовсе не потому, что противостояние двух стай ограничивается рычанием и визгом.

Гули съедают проигравших.

Правильно, зачем добру-то пропадать.

Мавки появляются, когда умирает человек, уверенный, что его обделили любовью, и строивший свою жизнь вокруг этой уверенности. Мавка вырастает из жгучего чувства несправедливости, из привычной обиды на тех, кто украл ее лучшие годы, а то и всю жизнь, положенную на то, чтобы поднять, воспитать и вывести в люди.

И ничего не дал взамен.

Из всей выморочной нежити мавки наименее опасны — хотя бы потому, что до последнего стараются казаться людьми. Я имею в виду, мавка не кинется из-за угла, чтобы перегрызть вам горло, если вы в одиночку возвращаетесь домой с вечеринки.

Порой мне приходит в голову, что они сами верят в то, что с ними все в порядке. Во всяком случае, пока за спиной очередной жертвы не захлопывается входная дверь квартиры, в которой ждут ужина голодные сестры.

Их охотничья территория невелика. Выйти за границу двухкилометровой зоны вокруг гнезда им не позволяет страх. Они с трудом переносят присутствие друг друга — каждая из них хочет ощущать себя самым несчастным, самым обделенным существом на земле, каждая требует жалости, поддержки и особых условий. Трое, иногда четверо мавок — это предел. Хозяин квартиры, где они решают поселиться, быстро теряет связь с реальностью, превращаясь в беспомощного склеротика. Часто мавки даже заботятся о нем, не желая, чтобы он умер.

Не из любви и даже не из чувства долга.

Просто им довольно трудно отыскать новую нору поблизости от старой, не привлекая к себе внимания.

Если рядом появляется новая стая, она всегда присоединяется к старой. У мавок не бывает открытых конфликтов. Но в течение недели после слияния самые слабые особи обеих групп исчезают в желудках своих сестер. Эдакие пауки в банке размером два на два километра.

Существует только один тип выморочной нежити, не привязанный к месту своего первого появления и способный образовывать действительно большие стаи.

Это четха.


 

Таджики, что стоят за прилавками московских овощных ларьков, зовут их «мурда», что означает «мертвец». Четха имеет такое же отношение к смерти, что и любая другая стайная выморочь. Но они всегда носят лицо того человека, который их создал перед тем, как умереть. Четха способны чуять себе подобных и могут образовывать очень крупные стаи, отыскав хорошую кормовую базу. В поисках подходящего для дневки места четха легко проходят десятки километров.

Москва не верит слезам — и четха прямое тому доказательство. Их гнезда впервые обнаружили на корейском рынке неподалеку от станции метро «Черкизовская». Месяцем раньше в Сокольниках рухнула стена строящегося дома, похоронив под обломками полтора десятка строителей.

Только не трудитесь поднимать новостные архивы. Три или четыре информационных агентства не пожалели семисот знаков, чтобы рассказать о проблеме с недоделанной новостройкой, но о трупах не было сказано ни слова. Эти люди приехали в Москву с надеждой на лучшую жизнь — просто потому, что у них дома уже никакой жизни не было. Они пахали как проклятые в таких условиях, в которых нормальный москвич способен разве что сдохнуть. Вокруг них было полно тех, у кого было достаточно еды и одежды, чистой воды и тепла в доме просто по праву рождения в сытой столице. Не думаю, что это казалось им справедливым. И я был бы последним человеком, который упрекнул бы их в зависти, если бы у нее не было последствий.

Никто не был наказан за их гибель, поскольку это были нелегалы — люди, о существовании которых вполне допустимо забыть.

Когда они умерли, уже никто не мог спасти от голода их семьи, оставшиеся дома. Это произошло потому, что какой-то чиновник или, может быть, бизнесмен решил в этот раз украсть из бюджета строительства больше денег, чем обычно. И что-то должно было остаться, чтобы заставить заплатить за это — если не конкретного чиновника, то хоть кого-нибудь.

В одиночку любой четха слабее и гуля, и мавки.

Вот только они никогда не бывают в одиночку. На Черкизоне их было всего пятнадцать. Прежде чем корейцы подняли тревогу и все-таки нашли гнездо, около пятидесяти человек пропали без вести. Не думаю, что они с самого начала знали, с чем столкнулись. Скорее, им повезло. В поисковой группе, обнаружившей гнездо, оказался молодой паксуму, шаман, приехавший в Москву поступать в Сеченовку. Он и назвал новую для столицы нежить «четха». В очень примерном переводе на русский это означает «подснежник».

Я не имею в виду цветы.

Четха выглядят очень плохо. Гораздо хуже, чем любой настоящий мертвец, вроде тех, что сидят возле выхода с «Белорусской»-радиальной. Но это вовсе не говорит о том, что они не опасны и в любой момент могут развалиться на куски. Просто им ни к чему притворяться живыми людьми.

— Мертвые гости, — сказал я. — Паршиво.

— Мы справимся. — Лиза улыбнулась. — Пятьдесят — это все-таки не сотня.

— Ну спасибо и на этом, — хмыкнул я. — Итак, Вадим Викторович, что же у вас такого случилось неделю назад?

Босс все-таки соизволил проглотить то, что его поймали на вранье, и внятно ответить на мой вопрос. Удивительно, но после того, как я выковырял из него правду, он заметно успокоился. Во всяком случае, перестал изображать из себя мачо. Молодец, я считаю. Все равно это у него неважно получалось.

— Нам пришлось выгнать кое-кого, — сказал он. — Одна птичка напела, что ожидается визит проверяющих по вопросам нелегальных иммигрантов. Мы не могли допустить, чтобы у нас нашли бригаду грузчиков без документов. Поймите меня правильно, мы готовы давать людям работу, но не в ущерб же себе!

— Вы считаете, что все сразу станет хорошо, если вы перед нами оправдаетесь? — спросил я. — Вы совершили поступок. У поступка есть последствия. Вот, собственно, и все. И я вам не исповедник, чтобы грехи отпускать. У меня другая работа.

— Не смейте меня осуждать! — взвизгнул Босс.

Лиза успокаивающим жестом положила руку ему на плечо, он ее сбросил.

— Я вам что-то сказал насчет того, что не следовало так поступать? — спокойно спросил я.

— Это вообще не ваше дело! — отозвался он. — Не знаю, зачем я все это вам рассказываю.

— Все грамотные решения базируются на достаточности исходных данных, — ответил я. — Вы хотите сказать, что уволили кого-то и ваши добровольные мусорщики взбесились? Довольно странно.

— Бригаде некуда было идти, — сказал он. — Они попросили позволения переночевать в бараках, но мне пришлось отказать им. Поймите, мы не знали, когда придет проверка! Я распорядился не пускать их на территорию, но двое как-то пробрались. И ночью эти твари сожрали их.

— И охранника, — мрачно добавил я, мимолетно понадеявшись, что он постарается меня разубедить.

— И охранника, — кивнул он.

У него лицо теперь было серое, как бетон. Черт, мне даже стало жаль этого парня. Конечно, он не был похож на Капитана Америку, и вообще, наверное, никто не назвал бы его действительно хорошим человеком. Но ему было стыдно. На его совести сейчас лежала здоровенная каменюка — гибель троих людей, которую он мог бы предотвратить, если бы нарушил распоряжение начальника.

И значит, она у него была.

Я имею в виду совесть.

В общем-то довольно редкое и почти бесполезное качество дня столичного бизнесмена, много лет позволяющего себе по чуть-чуть нарушать правила.

— Кир, мы тут такое нашли! — Из-за угла выскочил Макс. Ухмылка на его лице была широкая, сияющая. Натурально клоунская, даже жутковато становилось. — Не поверишь, они бетон прогрызли и устроили подкоп. Там сзади во какая нора!

Я бы присвистнул, если бы не было так холодно.

— Что вы собираетесь делать? — нервно спросил Босс. — У вас есть план?

Макс ухмыльнулся, но хотя бы не заржал. Вежливый.

— Разумеется, у нас есть план, Вадим Викторович, — сказала Лиза. — И по этому плану вы должны держаться за спиной у Марьяны, пока мы тут все не закончим.

Продолжение...

Мегатрон Гориллаз

опубликовано: 28.12.13 в 20:05


Так же ищут

Комментировать

Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи ... Авторизуйтесь, через вашу любимую социальную сеть!