Как связана некромагия и компьютеры между собой? отрывок из книги В.Пелевина

Небольшой отрывок из новой книги Виктора Пелевина «Смотритель», который может пролить свет на связь современных технологий с тайнами некромагии, к хранителям которой относят себя наши адепты.   

... Адонис и Юка ждали меня у дверей Малого Зала Приемов.
– Ты опаздываешь, Алекс, – сказала Юка.
Она выглядела немного хмурой – и я решил, что ей тоже снился кошмар.
– Небольшое вступление, – сказал Адонис. – Для Смотрителя и других высших сановников, желающих заглянуть на Ветхую Землю, разработан специальный ритуал. Его цель – обезопасить рассудок наблюдателя, переложив весь риск на моих ребят. Вам не угрожает ничего. Но помните, что для медиумов это серьезное испытание. Решайте сами, страданию какой глубины вы готовы их подвергнуть ради своего любопытства. И говорите очень тихо.
Такое начало мне не слишком понравилось. Я хотел что-то сказать, но Адонис приложил палец к губам и повернул ручку двери.
В Малом Зале Приемов нас ожидали восемь монахов в синих рясах без знаков различия. Я понял, что видел во дворе Инженерного замка кого-то из них.
Теперь их капюшоны были откинуты.
При нашем появлении монахи даже не открыли глаз. Видимо, они уже вошли в транс. Лица их были грубыми и хмурыми, нездорового зеленоватого цвета – как у шахтеров, ежедневно вдыхающих вредный для легких газ.
Они сидели на соломенных циновках вокруг двух темных кресел с прямыми спинками, стоящих вплотную друг к другу. На полу желтым мелом было нарисовано похожее на подсолнух солнце – его корона как бы окружала кресла защитной чертой. Из солнечной короны выходили желтые раздвоенные лучи павловского креста: кресла находились в его невидимом центре, а циновки лежали на остриях.
Я понял, что на полу нарисована копия моей татуировки – и сразу же почувствовал слабый зуд на своей левой кисти. Но татуировка так и не стала видна. Скорее всего, подумал я, ритуальное излишество.
Но, даже несмотря на свой скептицизм, я испытывал благоговение: примерно так, наверное, выглядели когда-то первые месмерические сеансы. Не хватало только древнего baquet с электродами – и Господа Франца-Антона.
– Садитесь, – прошептал Адонис, указывая на кресла.
Тишина, видимо, нужна была для того, чтобы не вывести монахов из сосредоточения. Я ощущал их концентрацию почти физически – в происходящем чувствовалась незнакомая мне мрачная сила.
Мы сели в кресла. Юка улыбнулась мне одними глазами – и надела мою треуголку.
– Сейчас я объясню, как будет проходить опыт, – еле слышно сказал Адонис. – Свидетели находятся в своем обычном рабочем состоянии – они могут ежесекундно входить в контакт с мерцающими вокруг ветхими умами… Только не думайте, пожалуйста, что вокруг действительно мерцают какие-то умы, это просто наш рабочий язык. На Ветхой Земле это называют «информационным полем» – оно не имеет пространственных… пространственных…
– Размеров? – предположил я шепотом. – Границ?
Адонис махнул рукой.
– Короче, чтобы вас не путать, – мои ребята хорошо знают, куда глядеть и как, но количество и качество установленных ими контактов постоянно меняется. Так что точность и осмысленность ответа на ваши вопросы зависит от случая. Обычно они сканируют сразу множество мерцаний.
– Нам придется ждать?
– Нет. Наше и их время имеет разную субъективную скорость. Даже когда они отвечают быстро, за этим стоят часы серьезной работы. Поднимая темы, выходящие за область их обычной практики, или направляя внимание на излишние подробности, вы подвергнете их риску.
– Почему?
– Так действует информация…
До Адониса я слышал это ветхое слово от Алексея Николаевича – но уже забыл, в каком контексте.
– Что это?
– Долго объяснять. Просто почувствуй слово на вкус. Словно что-то вдавливает в тебя свой отпечаток, меняя твою форму, да? Вот это оно и есть. Поток информации, в котором находятся медиумы, опасен для душевного и физического здоровья. В рабочих условиях они могут себя защитить. Но чем необычнее вопросы, тем сложнее им выдержать информационное давление – ты как бы заставишь их метаться под водопадом ядовитых стрел. Помни об этом.
– Они могут узнать что-то, способное нарушить их душевный покой?
Адонис посмотрел на меня очень серьезно.
– Нет, – сказал он. – Но они могут подвергнуться действию жестких лучей Абсолюта, пронизывающих Ветхую Землю.
– Хорошо. Как задавать вопросы?
– Сначала вслух. Потом между вами установится контакт. Ответ придет в молчании. Когда он будет получен, можете задавать уточняющие вопросы – как угодно, вслух или мысленно. Учти, Алексис, ты – генерал, посылающий солдат в битву. Постарайся не подвергать их опасности без нужды.
Он протянул мне медный колокольчик в форме черепа без нижней челюсти. У черепа впереди почему-то было только три зуба. Наверно, подумал я, подвергся действию жестких лучей Абсолюта.
– Не забудь позвонить, когда насытишь свое любопытство.
Я кивнул, закрыл глаза и сосредоточился.
Я никак не чувствовал присутствия монахов в пространстве своего ума. Или, может быть, обычная черная тишина и была их присутствием. Пока я соображал, о чем спросить (после вступления Адониса мне ничего уже особенно не хотелось), вопрос задала Юка:
– Как работает умофон на Ветхой Земле?
Ответ пришел сразу. Он воспринимался как моя собственная ясная догадка об объекте интереса.
«Так же точно, как здесь».
– Нет, – сказала Юка, – я имею в виду не функции, а суть. Как телефон может работать без Ангельской благодати? На каком же тогда принципе?
В этот раз была долгая пауза – должно быть, Свидетели Прогресса готовили ответ. А потом…
Не знаю, как описать это видение. Словно я очутился в пустыне, где только что пронеслась буря, раскрывшая древнее погребение. Я увидел нечто, показавшееся мне в первый момент ладьей фараона с сорванной верхней палубой.
Это был огромный умофон. Но внутри у него не оказалось ни симпатических наполнителей, ни латунного цилиндра с технической молитвой. Зато там было много другого – так много, что по филигранной продуманности умофон не уступал человеческому телу. И, самое поразительное, я понимал назначение деталей и элементов, заполнявших нутро аппарата.
Большую часть ладьи занимал короб с запасенной в нем электрической силой, заменявшей на Ветхой Земле благодать. Остальная начинка напоминала город, увиденный с большой высоты – словно бы тесно стоящие дома, соединенные лабиринтами тонких металлических улиц. Некоторые из домов были сверху похожи на почтовые марки с золотыми зубцами.
Я захотел понять, как работают эти марки. Ответ, дошедший до меня через некоторое время, был маловразумителен. Суть заключалась в том, что электрическую силу со страшной, поистине невообразимой скоростью заставляют метаться по их зубцам, и при каждом таком прыжке марки выполняют особое правило, заложенное в них людьми, и правил таких очень-очень много. Я захотел постичь это глубже. И тогда…
Тогда мне открылось нечто невероятное.
Я попробую объяснить то, что я увидел, пользуясь понятными нормальному человеку аналогиями.
Умофон как бы состоял из невообразимого числа свитков с законами, исполнявшимися электрической силой много раз в секунду, вот только записаны эти повеления были иначе, чем принято у нас. Вместо латунных цилиндров и полосок рисовой бумаги ветхие люди применяли изощренную и чрезвычайно мелкую резьбу по камню, во много слоев вытравливая в нем тончайшие иероглифы с непостижимо сложным смыслом. Электричество, проходя по ним так и сяк, каждый раз как бы принудительно прочитывало их.
Нечто похожее происходит, когда ветер вращает барабан молитвенной мельницы с вырезанными на нем мантрами. Но здесь было наоборот: мельница оставалась неподвижной, а вокруг нее замысловато кружил ветер – и не простой ветер, а как бы дуновение множества голосов, читающих заклинания.
Молитвенный барабан назывался у ветхих людей словом «Хад», а произносящий заклинания голос – словом «Цоф» (так я расслышал). Мантры на барабане «Хад» были все время одни и те же, а заклинания «Цоф» постоянно менялись.
И каждый раз, когда эти «Хад» и «Цоф» встречались, электрическая сила как бы околдовывала себя сама – подчиняясь заклинаниям, она разбегалась по металлическому лабиринту таким хитрым способом, что функции умофона проявлялись совершенно безблагодатно – то есть вообще без вмешательства Ангелов!
Трудно было поверить, но те удивительные вещи, которые могли делать эти маленькие коробочки, всего лишь вытекали из железных необходимостей материи – и свойств хитрой тюрьмы, построенной для нее людьми.
Мы, конечно, не сумели бы повторить у себя ничего похожего: эти мелкие до невидимости иероглифы, вытравленные в кристалле, вобрали так много разных смыслов, что при самом мелком почерке все заключенные в них команды нельзя было бы вместить даже в миллион латунных цилиндров с бумажными свитками.
Смысл происходящего, однако, оставался неизменным – зафиксированная человеческая воля принуждала физические эффекты происходить определенным образом, и они происходили. По сути, наша технология работала так же, но была намного дешевле и компактней. А вот в мистическом отношении техника Ветхой Земли показалась мне куда мрачнее.
Дело в том, что вытравленные в камне иероглифы были основаны на открытиях, когда-то давно (иногда за века до этого) нащупанных и записанных людьми. Этих людей было очень много – и большей частью они давно умерли. Каждый из них походил на древнего раба, выбившего на гранитной плите крошечный отрезок длинного-предлинного заклинания.
И уже давно на Ветхой Земле не было ни одного человека, кто знал бы все некрозаклинание целиком. Люди в лучшем случае понимали, как соединить один этаж библиотеки с другим, чтобы накопленные в веках смыслы растеклись по их черным электрическим маркам, выныривая из формул и таблиц, составленных мертвецами, почти не видевшими при жизни счастья – и горько ушедшими в небытие.
Умофон Ветхой Земли, несмотря на свою безблагодатность, был сосудом ритуальной некромантии. Мало того, это был продукт безжалостных азиатских потогонок – таких пирамид человеческого страдания и тоски, что древнеегипетский проект рядом с ними казался шуткой. Вряд ли эти пропитанные болью коробочки могли принести кому-нибудь из живых счастье.
Но я уже знал, что на Ветхой Земле инженеры думают не о счастье, а о скорости, с какой письмена мертвых душ приказывают электрической силе прыгать туда-сюда по медным волосам этих карманных големов.
Теперь я понимал, почему умофон показался мне похожим на погребальную ладью. Он и был ладьей, огромной ладьей, где гребли мертвецы. Их набилось там очень много, и чем совершенней становилось устройство, тем больше их собиралось. Но никто не гнал ветхих людей плетью в это жуткое загробье.
Молодежь, постиг я, сознательно стремилась на эту призрачную галеру: превратить свою жизнь в цепочку заклинаний, которая обретает мимолетный смысл, лишь сплетаясь с другими похожими цепочками, считалось у них чуть ли не лучшим доступным человеку шансом.
Я захотел отвернуться от открывшейся мне бездны, но мое внимание словно прикипело к тому, что я видел. К счастью, в этот момент зазвонил колокольчик. Адонис пришел мне на помощь – и вынул его из моей онемевшей руки, прервав транс.
Последовала долгая секунда безмыслия, а потом я вынырнул в знакомый мир, и моя голова, как оболочка монгольфьера, стала надуваться суждениями и оценками.
Мрачные глубины, куда я заглянул, изнурили мою душу. Все эти умофоны и вычислители не зря ассоциировались у меня с черепами, склепами и вообще чем-то потусторонним. Череп был главным символом Железной Бездны. Теперь я знал, что орден имеет полное право на такую форму резонатора.
Я открыл глаза. И в ужасе закрыл их.
Со Свидетелями Прогресса произошла жуткая перемена. Их лица, и так нездорового цвета, стали синюшно-зелеными, словно они умерли неделю назад – и успели разложиться на жаре.
Но они были живы. Они шумно дышали и дергались – будто увязли в кошмаре, от которого никак не могли проснуться. Почти у всех сочилась кровь из носу, у одного – вдобавок из ушей, еще у одного – из-под закрытых век… Можно было подумать, они попали под залп невидимой картечи. Вот почему Адонис так боялся жестких лучей Абсолюта.
Адонис еще раз позвонил в колокольчик, и в зал вошли служители в робах с медицинским змеем. Они принялись вытаскивать монахов в коридор. Никто из бедняг в синих рясах при этом так и не открыл глаза. Через минуту в зале остались только мы трое – о закончившемся сеансе напоминали лишь редкие капли крови на полу.
– Ну что? – спросил Адонис. – Поймал бога за бороду?
– Кого-то поймал, – сказал я.
– То ли бога за бороду, то ли черта за лобковые волосы, – хохотнул Адонис. – Сразу не разберешь, да?
Он, похоже, понимал, что я чувствую, – и выразил это довольно точно, хоть и несколько по-солдатски.
– Я надеюсь, – сказал он строго, – увиденное стоило мучений моих мальчиков. Им придется теперь почти месяц лечиться и отдыхать… Ну что, кто-нибудь из вас может описать свой опыт?
Я кивнул, открыл рот… и закрыл его.
Все только что пережитое с невероятной скоростью забывалось и теряло достоверность – как бывает с запутанным сном. Миг назад я понимал, почему мельчайшие иероглифы, вырезанные в камне, работают как молитвенная мельница, и каким образом телефон может быть погребальной ладьей – а теперь все это превратилось просто в осыпающуюся штукатурку сна, бессмысленный набор образов, больше не одушевляемый проходящим сквозь него сквозным знанием.
Что бы я ни сказал, это прозвучало бы как утренний бред – когда человек бормочет спросонья всякую чушь, не понимая, что смысл, который он тщится вложить в слова, целиком остался в сновидении.
– Хад и Цоф, – прошептал я.
– Да, – повторила Юка, – Хад и Цоф!
– А что это? – спросил Адонис.
Я попытался найти ответ – но смог только покрутить в воздухе руками. Левой – вертикально, а правой почему-то горизонтально.
– Трудно выразить? – засмеялся Адонис. – Теперь ты видишь: даже проникнув в душу другого мира и увидев его тайны, ты не унесешь это знание с собой. На границе миров оно потеряет весь волшебный блеск, как вынутая из моря ракушка.
– Зачем тогда вообще ставят такие опыты?
– Именно для того, чтобы наблюдатель сделал это открытие самостоятельно. Начни я объяснять, ты вряд ли понял бы. Или просто не поверил бы.
Адонис был прав.
– Когда-то мир Ветхой Земли представлялся мне бесконечным соблазном, – сказал он. – Я нырял туда так часто, что все время выглядел как эти бедняги, – он кивнул на дверь, куда унесли монахов. – Не могу сказать, что узнал про Ветхую Землю все. Но я узнал очень многое. В конце концов я просто потерял любопытство. Может быть, поглупел. Или, наоборот, поумнел… Знаешь, погонщику ведь не кажется тайной нутро слона, хотя он вряд ли знает, как слоновьи кишки соединены друг с другом. Это ему просто не важно.
– А что тогда важно? – спросил я.
– Мы живем в пространстве причин и следствий, – ответил Адонис. – Важна только их связь и последовательность. Если ты твердо знаешь, что в ответ на «А» услышишь «Б», ты уже понял про мир все необходимое. Остальным пусть занимаются монахи в синих рясах.
Мои мысли неожиданно приняли новое направление.
– Кстати, – сказал я, – насчет остального. Эти монахи-обсерванты… некроманты… Они занимаются только технологиями?
– Нет. Ветхая Обсерватория сканирует весь спектр информационного поля. И мы, э-э-э, заимствуем у Ветхой Земли некоторые элементы культуры и искусства. То, что пригодно к использованию у нас.
– А как определяют пригодность? – спросила Юка.
– Все, что содержит информацию о реальной жизни Ветхой Земли, вредоносно. Таково огромное большинство их книг, фильмов и прочего – из них так и хлещут жесткие лучи. Нам подходят стихи, поговорки, исторические эссе – особенно если они касаются нашей общей истории. Проще всего со стихами. Что-нибудь про зорьку, осень, одинокий парус или ветреный день в Древнем Риме. Это никого не собьет с толку.
– Стихи я не люблю, – сказал я. – Что еще?
– Картины. Скульптуры. Музыка. Отрывки из книг, которые не могут быть воспроизведены целиком. Весь Corpus Anonymous. Весь репертуар Поющего Бена…
– Я предполагал что-то похожее, – кивнул я. – Никогда не верил в божественное происхождение его песенок. Но я думал, их сочиняет специальный департамент. А кто ему эти песни отбирает?
– Он сам.
– Он сам? – спросила Юка. – Каким образом?
– Если приедешь в Железную Бездну, сможешь увидеть. Говорить про это я не могу...


Комментировать

Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи ... Авторизуйтесь, через вашу любимую социальную сеть!